Чада, домочадцы и исчадия стр. 163
уже зачерпнула той силы, которой теперь с избытком было во мне, и скороговоркой выпалила:
— Чтобы не пугал больше девок страхами, быть тебе по кувырку шустрой птахою!
Хлопнула в ладоши, притопнула ногой — и словно пружина внутри распрямилась. Алешу подхватило, куврыкнуло… Ну, надо же!
Может, оттого, что я точно знала, чьи крылья хотела бы дать Ильюшиному братцу, а может оттого, что я и впрямь не простила ему ни своей обиды, ни своего испуга, проклятье сработало как следует: передо мной завис в воздухе, бешено маша крыльями и яростно чирикая, взъерошенный злющий воробей.
Я покрутила перед ним пальцем — он не понял, что я ему подсказываю, только клюнуть попытался.
Вот и помогай таким! Неблагодарный!
— Перекувыркнись, балбес! — я снова покрутила пальцем перед птицей, показывая, как именно это надо сделать.
Миг, и передо мной снова стоит Алеша — такой же взъерошенный, как воробей, и такой же злобный-презлобный. И, судя по взгляду, готовый меня задушить.
Я хохотала, уже не скрываясь.
Заметив, как у него сжимаются кулаки, я замахала рукой сквозь смех:
— Ну-ну, не злись! Хочешь, сниму проклятье?
Алеша перекатил желваки по челюсти:
— Нет уж! Оставь пока!
— Матушка Премудрая! — прервал дальнейшее увлекательное общение домовой. — Пора бы и потрапезничать У меня уж всё готово.
За столом, когда все собрались, произошла заминка: я уступила место во главе стола, как здесь и положено, Илье — а он сделал вид, что не заметил, сел по правую руку от меня. Я смутилась, а он, поняв это, еще и ухмыльнулся.
Я сидела красная и сердитая.
Иван и Алеша мели в себя все, до чего дотягивались с каменными рожами, отчетливо понимая — кто сейчас вякнет, в того вся моя неловкость и прилетит.
Илья знай себе, веселился.
Один Гостемил Искрыч искренне ничего не замечал, и метался от печи к столу, расставляя угощения, и приговаривая что-то “Вот сейчас подкрепишься, матушка, а там и банька подоспеет”.
С банькой, правда, не задалось — потому что раньше нее к Премудрому урочищу подоспели местные.
С туесками, корзинками, и коробами. С просьбами, просьбочками и просьбищами.
Братья ушли, чтобы не мешать, Иван порывался вскочить вслед за ними, но я взглядом велела ему остаться. Дождалась, пока Гостемил искрыч приберет снедь со стола и наведет порядок, и открыла двери первому просителю.
Это, к слову, оказался тот самый молодой мужик с беременной женой и сварливой матушкой.
Выпроводив его, я нахмурилась.
Ну, положим, к ближайшему селищу, Малым Елям, тут два часа пути, я дома, считай, уже полдня — если мое триумфальное возвращение кто-то видел, то новость могли уже разнести.
Но… их же с десяток человек заявилось!
— Иван, ты что, вообще ничего не делал?
— Так ведь не приходили! — вскинулся уязвленный колдун.
Хм… Нет, ну мужика с беременной женой я еще могу понять — с трудом, но могу! Но вряд ли тут все по вопросу защиты материнства и детства явились.
Так какого, извиняюсь, лешего?!
Этот вопрос, пусть и в других выражениях, я следующему желающему колдовских услуг и задала.
Он помялся, косясь на нахохленного Ивана, взглянул на меня, и, видно, решил, что мой гнев навлечь страшнее, и признался: