Чаганов: Накануне стр. 150
Сталина", не будет там "сверх-Борджиа в Кремле" и прочей пропагандистской шелухи…
"Стоп, а это как понимать? Всё-таки слушают мой кабинет? Определённо…. надеюсь что генератор белого шума работает".
– … хотя и это неважно. Пиши что хочешь, издана твоя книга всё равно не будет, по крайней мере, в ближайшие двадцать лет это никто не прочитает. Да и потом её смогут прочесть только историки…
– Почему я тебе должен верить? – Разлепил губы Троцкий.
– … Зиновьев поверил, – продолжил Сталин. – запросил в камеру кучу документов в камеру и ни одного не прочитав, накатал тысячу страниц самовлюблённого вздора. Без работы будущие историки партии не останутся.
– Как я понял от меня за это тоже потребуется услуга? – Продолжается "дуэль взглядов". – Я что должен как Зиновьев лизоблюдствовать перед прокурором и каяться что родился на свет?
– Потребуется. – Кивает вождь. – Политбюро постановило не проводить открытого процесса. Ты должен выступить под камеру в присутствии иностранных журналистов, признать своё поражение и призвать своих сторонников перед лицом грядущей войны прекратить борьбу против Советского Союза.
– Не против СССР, а против…
– Лев, ты не на митинге, – устало вздыхает Сталин. – если ты согласишься на моё предложение, то сможешь все свои мысли выразить в книге. Бухарин уже согласился, кстати…
Тень пробежала по лицу "демона".
– …Я обещаю, что она не будет уничтожена, а будет храниться вечно в материалах твоего дела.
"Непростой выбор: на одной чаше весов возможность в последний раз потешить своё тщеславие, на другой – жгучая ненависть к противнику, продление жизни против возможности умереть несломленным, позор или слава, скорее всего сиюминутные"?
– Мне надо подумать, Коба, – отводит взгляд Троцкий. – и…
"Всё, сдулся "Демон Революции"… испугался что за "любимцем партии" или "политической проституткой" окажется последнее слово"?
– … спасибо, что дал возможность попрощаться с сыном и поговорить с профессором Розановым.
– Думай, я не тороплю… – вождь тяжело поднимается со стула.
На письменном столе зашуршала о корпус закончившаяся магнитофонная плёнка.
– Товарищ Сталин, я не понял, – передаю ему бобину с записью разговора. – так мне заниматься анализом текстов?
– Не спешите с этим, товарищ Чаганов, – вождь не замечает ожидающего его в дверях кабинета Берию. – а вот вопрос с организацией производства инструментальной стали является наиважнейшим. Будем срочно собирать совещание по этому вопросу, подключать Академию Наук, Госплан, Главное геологическое управление…
– Товарищ Сталин, также еще наркоматы обороны и боеприпасов надо пригласить, возможно они станут основным потребителями новой стали в качестве бронебойного сердечника. Просто мы это в нашей записке не успели отразить.
– Товарищ Сталин, пора, – Берия подходит к вождю. – через пять минут начинается торжественное совещание в Большом театре.
– … да, надо
спешить. – передаёт плёнку Власику. – Давайте с нами, товарищ Чаганов, мы вас подвезём.
– Поедешь сзади, в моей машине… – шепчет мне Берия через плечо, оттирая от вождя. – товарищ Сталин мне вам нужно кое-что доложить.
Москва, Большой театр.
23 февраля 1938 года, 15:00.
– Сюда, товарищ майор госбезопасности, – невысокий сержант НКВД открывает дверь ближней к сцене ложи бенуара.
"Отличный обзор, прямо на уровне сцены. Создаётся впечатление, будто сидишь за столом президиума, пересекающего всю сцену. В ложе только два кресла и небольшой плюшевый диванчик с круглым столиком у входа – неплохая компенсация за то, что моей фамилии не оказалось в списках приглашённых"…
Собравшиеся встают в