Часы без стрелок стр. 2
него что-то серьезное; он был не в силах выносить это молчание и неестественный тон доктора и принялся болтать, чтобы отсрочить приговор.
— Я так и знал, что вы найдете у меня небольшое малокровие. Вы же помните, я учился на медицинском… Я и сам подозревал, что у меня слишком низкий процент гемоглобина.
Доктор Хейден поглядел на разрезной нож, который он вертел в руках. Правое веко у него подергивалось.
— Тогда мы можем разговаривать профессионально. — Он понизил голос и быстро проговорил: — Анализ показывает всего 2,15 миллиона красных кровяных шариков, и следовательно, мы имеем дело с хроническим малокровием. Но это не самое главное. Число белых кровяных шариков ненормально увеличено — до двухсот восьми тысяч. — Доктор помолчал и потрогал дергающееся веко. — Вы, наверное, понимаете, что это значит.
Мелон этого не понимал. Он растерялся, и его вдруг зазнобило. Ему было понятно только одно: в этой холодной и зыбкой комнате с ним происходит что-то непонятное и странное. Его гипнотизировал разрезной нож, который доктор вертел в своих коротких, чисто вымытых пальцах. В памяти проснулось забытое ощущение какого-то давнего стыда, но он не сознавал, какого именно. Его мучили страх перед тем, что сказал доктор, и загадочное ощущение стыда, причину которого он не мог припомнить. Руки у доктора были белые,
волосатые: Мелону было противно смотреть, как они играют ножом, однако он не мог оторвать от них глаз.
— Что-то смутно припоминаю… — беспомощно признался он. — Это было так давно, да я ведь и не кончил медицинского института.
Доктор отложил нож и подал ему термометр.
— Положите, пожалуйста, под язык… — Он взглянул на часы, подошел к окну и, заложив руки за спину, широко расставил ноги. — Анализ показывает патологическое увеличение белых кровяных шариков и хроническую анемию. Наблюдается также преобладание недоразвитых лейкоцитов. Короче говоря… — Доктор замолчал, приподнялся на цыпочки, разжал и снова сжал руки. — Словом, мы имеем дело с лейкемией. — Резко повернувшись, он вынул термометр и посмотрел на шкалу.
Мелон напряженно сидел, заложив ногу за ногу, и ждал, его кадык ходил ходуном на тощей шее.
— Я чувствовал, что меня лихорадит, но думал — это обычная весенняя простуда.
— Я хочу вас осмотреть. Разденьтесь, пожалуйста, и прилягте на стол…
Мелон, худой и бледный, лежал на столе, стыдясь своей наготы.
— Селезенка сильно увеличена. Вас беспокоили какие-нибудь опухоли или шишки?
— Нет, — сказал Мелон. — Я пытаюсь вспомнить, что я слышал о лейкемии. Помню, в газетах писали о девочке, которой родители устроили елку в сентябре, потому что она скоро должна была умереть. — Мелон с отчаянием всматривался в трещину на оштукатуренном потолке. В соседней приемной плакал ребенок, и его голосок, сдавленный от страха и возмущения, казалось, доносится не откуда-то издалека, а идет изнутри, выражает его собственную муку. Он спросил: — А я умру от этой… лейкемии?
Ответ был ясен, хотя доктор и промолчал. В соседней комнате ребенок издал пронзительный, протяжный крик, который длился чуть не минуту. Осмотр кончился, и Мелон, дрожа, сел на край стола, негодуя на свою слабость. Особенно противны ему были его узкие ступни с выступающими по бокам косточками, и он сразу же натянул серые носки. Доктор мыл руки в углу, и это почему-то показалось Мелону обидным. Он оделся и снова