Чего стоят крылья стр. 2
человеком с самого начала его человечности, понимаемой как труд освоения мира и стремление подчинить его себе. Итак, изначальная независимость мира всегда оспаривалась, хотя первые формы борьбы с ней были неправильными, но неправильными только в смысле их объективной, установленной эмпирически бесплодности, и наверняка таковыми не являлись с точки зрения мысли, использованной для того, чтобы стороны этого противостояния — мир и человека — приблизить друг к другу… Уже тогда появилось то движение, которое потом открыло атом и отправило корабли по космическим дорогам, и именно в соответствии с таким углом зрения мы чувствуем себя вправе говорить об общей тождественности человеческого мышления. Однако установилось и постоянно воспроизводилось чудовищными коллизиями противоречие между двумя большими провинциями государства мысли, поскольку в отсутствие развитого человеческого опыта захватническая мысль «второго полюса», «второго такта» создала некоторую целостность как картину мира, как образ Космоса — сакрально, религиозно зачатую и выстроенную в соответствии с верой в ее разнообразные проявления. А если так, если сакрально данная понятийная целостность бытия вступала в явное противоречие с постулатами мысли, исходящей от противоположного полюса, дело должно было дойти до битвы». Но тогда религиозная фантастика, религия вообще и научная фантастика в этом противоборстве, продолжающемся и по сей день, оказываются по разные стороны баррикады. Ведь если «сакральный элемент служил
устранению из мира любой невразумительности, так что Непознаваемое, помещенное в сияние, исходящее с «другого полюса» мысли, поддавалось не только усвоению, но и поклонению», то научная фантастика, преследуя ту же цель, но будучи литературной дочерью науки, всегда стремилась заменить это сияние на свет лампы микроскопа.
Независимо от того, когда антирелигиозная фантастика обрела права гражданства в литературе, когда ее слабый ручей превратился в полноводную реку, обильно орошающую поля современной фантастики, писатели, работающие в этом жанре, всегда относились к религии и церкви без должного почтения. В частности, они «заимствовали» из священных книг различных религий некоторые формальные и сюжетные приемы, оставляя без внимания их религиозное содержание. И поэтому нам уже трудно узнать в фантастических произведениях-предупреждениях, рассказывающих о будущих космических, ядерных или экологических катастрофах, ветхозаветные пророчества и новозаветный «Апокалипсис». И что есть появление в фантастике задолго до их настоящего рождения роботов и компьютеров, рукотворных созданий человеческого гения, если не дерзкая попытка примерить на человечество одежды демиурга?
Более того, робот иногда может даже воображать себя мессией для своих сородичей, компьютер — становиться в собственных глазах всемогущим божеством, а пришельцы с далеких планет — выступать в роли исповедников и отпускать землянам их грехи (при этом среди последних обязательно находится такой, кто, как в свое время церковь, не гнушается брать с новоявленных прихожан-соседей деньги за сердобольность космических гостей). Да и весьма популярная ныне в фантастике линия, разрабатывающая тему параллельных или альтернативных миров, разумеется, генетически связана с давними религиозно-эсхатологическими концепциями и представлениями о рае и аде и являет собой научно-фантастический аналог «иного», а подчас и «лучшего» мира.
Научная фантастика, давая явлениям рациональные объяснения, научно истолковывая историю природы и общества, тем самым уже вступает в противоречие с религией, рисующей совершенно иную картину мира и выводящей его существование только из одной — сверхъестественной — причины. Она «провинилась» перед религией еще и тем, что, заглядывая в будущее, всегда отказывала в нем последней.