«Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в. стр. 111
К московским, новгородским и псковским детям боярским и дворянам необходимо добавить 3 тысяч татар (под Полоцком около 4 тысяч человек), и это число, названное русским пленным, отнюдь не представляется преувеличенным. Остались еще до 1 тысячи стрельцов (два названных выше прибора – если они выступили в поход в полном, а не половинном, как в кампанию против шведов, составе) и, возможно, некоторое количество казаков. В итоге мы выходим на примерную численность русской рати в 12–14 тысяч «сабель» и «пищалей» и еще около 4–5 тысяч в обозе – в сумме до 18 или около того тысяч людей во всей царской рати (по верхней планке). Одним словом, если ливонцы и преувеличили численность московского войска, то ненамного 545 .
Отметим, что вряд ли выбор стрельцов Тетерина для ливонской «посылки» был случаен – сам Тимофей к тому времени был уже опытным командиром, и, надо полагать, на хорошем счету у Ивана Грозного. Его бойцы имели опыт подобных походов и взаимодействия с легкой иррегулярной поместной и татарской конницей. Но теперь им предстояло померяться силой с новым неприятелем.
Задача, которая была поставлена царем перед воеводами, посланных наказать ливонцев за их «неисправленье» (опять-таки согласно показаниям пленных), была проста – «brennen, morden, rauben» (или, попросту говоря, жечь, убивать, грабить). Об этом же писал, к примеру, и ливонский хронист Б. Рюссов, автор «Ливонской хроники»: «Московит (то есть Иван Грозный. – В. П.) начал эту войну не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев; он хотел только доказать им, что он не шутит, и хотел заставить их сдержать обещание, и запретил также своему военному начальнику осаждать какую-либо крепость». Да и князь А.М. Курбский (кстати, здесь, в Ливонии, в январе 1558, в первый раз пересеклись пути Тимофея Тетерина и князя, и кто знает, не завязались ли здесь их отношения, не стал ли тогда молодой
и честолюбивый стрелецкий голова «человеком» Курбского?) также прямо указывал на то, что он и его воины получили приказ «не градов и мест добывати, но землю их (ливонцев. – В. П.) воевати» 546 . И если к этому добавить сведения о составе и структуре московской рати, то на фоне всего этого несколько странно звучит мнение, высказанное А.И. Хорошкевич, которая писала, что «задуманный с огромным размахом, поход разбился о подводные камни внутриполитических разногласий, которые сопровождали Ливонскую войну на протяжении почти всего ее хода» 547 . Нет, речь шла именно о «продолжении политики иными средствами», о, говоря словами Б.Н. Флори, «военной демонстрации», «которая должна была принудить орден отказаться от своей политики саботажа» 548 . Отпуская свою рать «в зажитье» в богатые ливонские земли, царь рассчитывал одним выстрелом убить двух зайцев – дать своим небогатым и свирепым детям боярским, и тем более новым подданным, татарам, прекрасную возможность разжиться «животами» и пленниками, а непонятливым ливонцам наглядно продемонстрировать, что худой мир лучше доброй ссоры и что лучше заплатить требуемую с них сумму, чем терпеть разорение и опустошение. А в том, что царские ратники отнюдь не намерены церемониться с государевыми ворогами, могли убедиться псковичи еще в конце 1557 г., когда поход еще только-только начинался. Как писал псковский летописец, «князь Михайло (Глинский. –