Череп епископа стр. 238
поворотился.
— Я пригнал сани, — не узнавая своего голоса, произнес Прослав. — Ядра и порох к войску доставить.
Тут умопомрачение наконец отпустило его, колени смерда подогнулись и он упал в снег, низко склонив голову:
— Простите, мой господин.
— Что ты сделал? — рыцарь сильными руками сгреб его под грудки и поставил перед собой. — Что ты сделал, повтори?!
— Я п-п-пригнал-л с-сани… — на этот раз язык не желал повторять прежних слов.
— Сани… Сани! — кавалер неожиданно поцеловал его в заиндевевшую бороду, лихорадочно зашарил у себя на поясе и ткнул что-то ему в руку: — Сани! Молодец!
Прослав покосился на рукавицу и, шалея от нежданного чуда, увидел там большущую золотую монету, названия которой знать не мог, поскольку никогда в жизни подобных денег в руках не держал.
— На год… Нет, на два от всех податей освобождаю! — восторженно добавил кавалер, и потихоньку приходя в себя, небрежным жестом отмахнулся: — Пошел вон!
Серв попятился, воровато покосился по сторонам и быстрым движением сунул золотой за щеку. Щеку и зубы моментально заломило холодом, но такой драгоценный холод Прослав готов был терпеть хоть целую вечность. Он вернулся к саням, торопливо вытащил из них рогожу, накрыл ею разогревшуюся Храмку:
— Потерпи милая, выручай родная моя, хорошая, — мужик прекрасно понимал, что совершившая вместо пары обычных неспешных ходок до леса и обратно непривычно длинный переход по морозному сумраку лошадка нуждается в отдыхе. Этак она может просто надорваться, и сдохнуть, не принеся никакой пользы господину и накликав неминуемый гнев на беззащитного раба. — Потерпи до завтра, милая. Завтра вечером отдохнем. Потерпи немножечко…
Если и послезавтра отдыха не дадут — точно падет.
Прослав поправил на спине кобылы простенькую попону, вернулся к саням и сгреб все сено, которое лежало у него там для мягкости и тепла:
— На милая, поешь. Водицы попозже принесу, не то опой случится может, — серв наклонился к лошадиному уху и, перекинув согревшийся золотой из-за одной щеки за другую пообещал: — Вернемся домой, я тебе короб чистой пшеницы насыплю. Сколько хочешь…
И шарахнулся в сторону от неожиданного громогласного хохота. Но лошадь продолжала невозмутимо перемалывать зубами застарелое сено; воины, подтаскивающие тяжелые, размером с детскую голову, матовые чугунные ядра тоже ничего не заметили; с неба тихо и неторопливо падали крупные, девственно чистые хлопья.
Померещилось…
А демон Тьмы, хохоча над тем, как вместо неминучей погибели принес смертным нежданное богатство, мчался к решившемуся на Договор епископу. Тратить силы на то, чтобы уничтожить трех жалких людишек именно сейчас он не собирался. Минует краткий миг, лет через двадцать-тридцать они все равно обратятся в прах. Столетием раньше, столетием позже — к чему беспокоиться из-за такого пустяка?
Глава 3. ЯЗЫЧНИКИРано утром чухонцы покормили гостей куриной ухой — наваристым окуневым бульоном, в котором потом для придания нежности был приготовлен молодой петушок — и проводили в путь. Зализа, спасающийся у отца Флора в Замежье, в часовню не заходил, лишь перекрестившись на висящую над дверью икону пресвятой Богоматери и низко ей поклонившись. Хомяк не сделал даже этого — зато смог самостоятельно подняться в седло.
Опричник подхватил повод его коня, и сразу перешел в галоп. Оставшиеся до Кельмимаа десять верст туркестанские жеребцы преодолели за полчаса и легко поднялись на холм, царапая обледенелую землю шипастыми подковами. Над трубами обеих изб