Черные лебеди стр. 51
об этом говоришь?
– Понимаешь… – Он запнулся, подыскивая слова. – Расстались мы с тобой как-то нескладно… не как следует… не попрощавшись… И ты, может, считаешь, что я круглый дурак и такой тупой, что не способен тебя понять…
Он ее понимал, хотя, естественно, по-своему. Ему, наверное, так же, как и Мими, казалось, что она, одинокая и несчастная, карабкается по этому проклятому обрыву к недостижимому. Такая же безумная, как и великое множество других, карабкающихся к недостижимому.
– Я не говорила, что ты не понимаешь меня… – вяло сказала она. – Мы все в чем-то понимаем друг друга… и в чем-то не понимаем… такая уж у нас у всех судьба.
Они немного помолчали, и он произнес уже другим тоном:
– Я приду вечером… И буду болеть за тебя…
Она пошла к городскому саду. День был все такой же серый, но где-то высоко в облачном небе появилось светлое пятнышко. Это солнце пробивалось сквозь тучи. Такое унылое и немощное солнце. Как сочувствие Пламена.
В этот воскресный обеденный час и в эту хмурую погоду в городском саду не было ни души. Мокрая аллея терялась в густоте черных деревьев. Серое и черное. Не говоря уж о сырости и холоде.
«Накиньте что-нибудь на плечи. Здесь прохладно».
Она брела по аллее, стараясь не
думать о Пламене и вернуться к мыслям о спектакле. Вот уже два дня, как она жила своей ролью, насколько можно жить ролью, когда все вокруг словно сговорились тебя от нее отвлекать. Она должна преобразиться в коварную искусительницу. Она и коварство… Она и искушение… И чем больше она вживалась в эту роль, тем отчетливее сознавала, что приспосабливает ее к себе, вместо того чтобы войти в нее. Черный лебедь превращался из символа зла в символ несчастья… Черный лебедь… эта роль самая трудная на сцене, потому что она самая трудная в жизни.
Черный лебедь… Родиться на этот свет только для того, чтобы стать отражением звезды второй величины, которая будет затмевать тебя, пока ты не угаснешь.
Но вот приходит время и Черного лебедя, хотя всего на одно па-де-де в третьем действии. И он раскроется и предстанет во всей своей красоте, и Белый лебедь побледнеет перед ним и превратится в бледного лебедя…
«Не делай ничего, только чтобы утереть кому-то нос, – вспомнила она. – Делай это, потому что это хорошо».
Увлеченная своими мыслями, она невольно ускорила шаг. Куда ты спешишь?
Могла бы и не торопиться, ведь тебе все равно некуда идти. Она хотела сесть на скамейку, но скамейка еще не высохла после вчерашнего дождя. Здесь, в гуще деревьев, было почти темно, лишь одинокий косой луч проникал между ветвей, словно не для того, чтобы осветить сад, а чтобы показать, как он мрачен.
Солнце выглядывало из-за туч. Она сделала еще несколько шагов и вышла на площадку с качелями и каруселями. Отыскала одну уже сухую скамейку и присела.
Посреди безлюдного песчаного пятачка качались на качелях два мальчугана, счастливые тем, что площадка целиком в их распоряжении. Мальчик поменьше был в сером не по росту длинном пальто, тот, что постарше, – в одном свитере. Шея его, однако, была обмотана лиловым шарфом, а на голове по самые брови была надвинута лиловая вязаная шапочка с