Чёрный дом стр. 219
гражданин, считающий своим долгом известить полицию о страшной находке? Нет, дамы и господа, отнюдь…»
Дамы и господа, это репортаж с линии огня, это новости, которые пишутся в процессе совершения события. В такой ситуации опытному журналисту не может не прийти в голову мысль о Пулитцеровской премии. О звонке в полицию Уэнделл Грин узнал от своего парикмахера, Роя Рояла, которого поставила в известность жена, Тилли Роял. Последней позвонила Миртл Харрингтон. И Уэнделл оправдал доверие своих читателей: схватил диктофон и фотоаппарат и запрыгнул в свою колымагу, даже не поставив в известность редакцию «Герольда».
Все равно фотограф ему ни к чему: все фотографии он мог сделать старым, но надежным «Никон F2A», который лежал на пассажирском сиденье. Непрерывное полотно слов и фотоснимков… объективный анализ самого отвратительного преступления нового века… глубокое проникновение в сущность зла… исполненный сострадания групповой портрет маленького американского городка… беспощадная критика неспособности полиции ответить на вызов, брошенный преступником…
Об этом думает Уэнделл Грин, надиктовывая абзац за абзацем в кассетник, который держит у рта. Поэтому неудивительно, что он не слышит рева мотоциклов, не замечает приближения Громобойной пятерки. Обдумывая особенно звонкую фразу, он бросает взгляд в боковое стекло и в ужасе видит буквально в двух футах от себя Нюхача Сен-Пьера, несущегося на ревущем «харлее». Похоже,
он что-то поет, если судить по шевелящимся губам.
Поет?
Что?
Нет, нет, быть такого не может. Нюхач Сен-Пьер скорее ругается, как моряк в портовом баре. Уэнделл, который всего лишь следовал заведенным с сотворения мира правилам своей второй древнейшей профессии, заглянул в дом номер 1 по Нейлхауз-роуд и справился у горюющего отца, какие тот испытывал чувства, узнав, что монстр в образе человеческом убил и частично съел его дочь? Нюхач схватил журналиста за шею, обрушил на него поток ругательств и проревел, что оторвет мистеру Грину голову, если тот еще раз попадется ему на глаза, а образовавшееся отверстие оприходует, как женский половой орган.
Именно эта угроза и заставляет Уэнделла запаниковать. Он бросает взгляд в зеркало заднего обзора и видит соратников Нюхача, заполонивших дорогу, как армия гуннов. В его воображении они размахивают черепами на веревках из человеческой кожи и кричат, что они сделают с его шеей после того, как оторвут голову. Все замечательные мысли, которые он намеревался озвучить, сохранить для потомков на пленке своего незаменимого кассетного диктофона, испаряются как дым вместе с грезами о Пулитцеровской премии. Болезненно сжимается желудок, из пор широкого, мгновенно налившегося кровью лица выступает пот. Левая рука дрожит на руле, правая трясет диктофон, как кастаньету. Его первое и единственное желание свернуться в комок под приборным щитком и притвориться человеческим эмбрионом. Накатывающий на него рев все нарастает, он чувствует, как сердце выпрыгивает из груди, словно вытащенная на берег рыба. Уэнделл верещит от страха. Рев угрожает снести с петель дверцы его «тойоты».
Но мотоциклисты проскакивают мимо, не удостоив его и взгляда, и мчатся дальше. Уэнделл Грин отирает с лица пот. Медленно, с огромным трудом убеждает тело распрямиться. Сердце более не пытается выскочить из груди. Мир по другую сторону ветрового стекла, только что съежившийся до размеров мухи, обретает нормальные пропорции. Самоуважение распирает его, как гелий — воздушный шар. «Большинство его знакомых съехали бы с