Чёрный дом стр. 381
взглядом, с губами, блестевшими от кофейного бренди.
— Лестер? Это ты?
«Возможно, он», — думает она. Наверняка не телевизионщики, тут у нее сомнений нет. Она не стала с ними говорить, дала от ворот поворот. Она знает, что они успокаивали бы и утешали ее, только чтобы выманить под яркие юпитеры, где она выглядела бы глупо, точно так же, как в «Шоу Джерри Спрингера» выглядят приглашенные туда люди.
Ответа нет… но стук повторяется. Тук. Тук-тук.
— Это кто-то другой. — Она встает. Встает, как во сне. — Это какой-то гость стучит в мою дверь. Стучит, и все тут.
Тук. Тук-тук.
Не костяшками пальцев. Звук другой. Скорее, стучат ногтем.
Или клювом.
Она пересекает комнату в мареве бренди и наркотиков, босые ноги шагают по когда-то пушистому, а теперь лысому ковру: мать, потерявшая единственного ребенка. Открывает дверь в туманный летний вечер и ничего не видит, потому что смотрит слишком высоко. А потом кто-то шуршит на коврике.
Кто-то, кто-то черный, смотрит на нее снизу вверх яркими, изучающими глазками. Это ворон, ворон из стихотворения Эдгара По пришел к ней в гости.
— Господи, меня глючит, — бормочет Тэнзи, пробегая пальцами по жидким волосам.
— Господи! — повторяет ворон с коврика. Потом добавляет:
— Горг!
Если б Тэнзи спросили, она бы сказала, что не испытывала никакого страха (спасибо наркотикам и бренди), но это не так, потому что она вскрикивает и отступает на шаг.
Ворон быстренько перепрыгивает через порог на вылинявший лиловый ковер, по-прежнему глядя на Тэнзи яркими глазками. На перьях сверкает каплями сконденсировавшийся туман. Он прыгает в глубь комнаты, останавливается, отряхивается. Оглядывается, как бы спрашивая: «Как я выгляжу, дорогая?»
— Уходи, — говорит Тэнзи. — Я не знаю, кто ты, существуешь ли на самом деле, но…
— Горг! — настаивает ворон, потом распрямляет крылья и начинает летать по гостиной трейлера — кусочек ночной тьмы.
Тэнзи вскрикивает, закрывает лицо руками, но Горг к ней не приближается. Садится на стол, рядом с бутылкой.
Тэнзи думает: «Он просто заблудился в тумане. Возможно, он бешеный, или у него орнитоз, который разносят птицы. Надо пойти на кухню и принести швабру. Выгнать до того, как он тут все засрет…»
Но кухня слишком далеко. В ее состоянии — за сотню миль от Френч-Лэндинга, где-нибудь в районе Колорадо-Спрингс. И возможно, ворона нет вовсе. Мысли об этом чертовом стихотворении вызвали галлюцинации, вот и все… стихотворение и потеря дочери.
Впервые боль пробивается сквозь туман, и Тэнзи передергивает: боль обжигает огнем. Она вспоминает маленькие ручки, которые иногда обнимали ее за шею. Крики в ночи, которые будили ее. Запах детского тельца после ванны.
— Ее звали
Ирма! — кричит она галлюцинации, устроившейся около бутылки. — Ирма — не гребаная Линор, что за глупое имя — Линор. Давай поглядим, сможешь ты сказать «Ирма»?
— Ирма! — покорно каркает ворон, изумляя Тэнзи до глубины души. И глаза, поблескивающие глаза словно втягивают ее в себя, как глаза древнего моряка из другого стихотворения, которое ей задали выучить, но она так и не выучила. — Ирма-Ирма-Ирма-Ирма…
— Прекрати! — не хочет она слушать галлюцинацию. Совершенно не хочет. Имя ее дочери срывается с клюва, словно вымаранное в грязи. Она хочет закрыть уши руками, но не может их поднять. Слишком тяжелые. Ее руки прилепились к плите и холодильнику (который дышит