Черный треугольник. Дилогия стр. 741
и не могло быть. Что там возьмешь, кроме пригоршни вшей? Так что дом Ругаева сразу же отпал.
– А где же оказалась вторая квартира с зеленой дверью?
– В Белгородском проезде, Леонид Борисович.
– В каком доме?
– В доме Котова.
– Это там, где Прозоров жил?
– Да-с, там, где Прозоров.
– Уж не хотите ли вы сказать, что Кустарь ограбил квартиру Прозорова?
– Именно так. Дверь этой квартиры обита зеленой клеенкой.
– Может быть, совпадение?
– Мы несколько раз перепроверяли, Леонид Борисович. Ошибка исключена. И драгоценности «Алмазного фонда», и экспонаты Харьковского музея Кустарь похитил там. И письмо, видно, там же хранилось.
– Но, может быть, квартира была ограблена Кустарем при прежнем съемщике?
– Нет, Прозоров тогда уже жил здесь. Он вселился сразу же после выписки из госпиталя. Он-то и обил зеленой клеенкой дверь. Такую клеенку выдавали по ордерам в пятнадцатом распределителе.
Итак, человек, которого мы с Бориным столько времени разыскивали, пытаясь разгадать тайну письма и отыскать драгоценности «Фонда», находился, оказывается, рядом с нами, в здании Центророзыска. И хотя плясали мы, как и положено, от печки, а ни до чего путного не доплясались…
– Прозоров не был в курсе подготовленной нами операции, – сказал Борин. – А когда сообразил, куда и зачем Кустарь его ведет, то…
Да, Кустаря погубила память, а Прозорова – нервы. Прояви он тогда немного выдержки – и вряд ли бы Борин добрался до квартиры с зеленой дверью…
Но чего сама по
себе стоит теперь эта квартира!
III«Тупик» – это полюбившееся Ермашу слово мы тщательно избегали, но иной раз оно вертелось на языке у меня самого.
Что поделаешь, вся история с квартирой Прозорора и с ним самим представлялась настолько несуразной, а главное – перекрывающей основные пути дальнейшего розыска, что после нее трудно было говорить о перспективах. Практически теперь вся надежда сводилась к Шидловскому. Предполагалось, что он попадет в засаду, которую мы по-прежнему держали на квартире Прозорова. Если Шидловский бывал у Прозорова раньше, то, видимо, должен появиться и теперь. Но уж слишком много здесь было всяческих «если».
Да и когда Шидловский может зайти или заехать к Прозорову? Через неделю? Через две? Через месяц?
Да, проморгали Прозорова, проморгали! И когда Ермаш с предельно простодушной улыбкой вспомнил как-то о своей бабушке, которая целый день разыскивала очки, оказавшиеся у нее на носу, я только смог ему ответить еще более широкой улыбкой, настолько простодушной, что на лице Ермаша мелькнуло что-то вроде сочувствия.
– Да ты уж слишком, Косачевский, – сказал он. – Как вышло, так вышло… А об «Алмазном фонде» можешь покуда мне не докладывать. Поговорим о других розыскных делах. Всему свой черед. – И не удержался: – Эгерт ты показывал фотографии Прозорова и Шидловского?
– Показывал.
– Ну?
– Прозорова будто видит впервые.
– А Шидловского что, опознала?
– Говорит, что это Жакович.
– Кто?
– Офицер, который, после казни Каляева помогал его семье, а в восемнадцатом финансировал попытку освободить в Алапаевске сестру царицы – Елизавету Федоровну.
– Тот, что ездил вместе с Уваровой и Эгерт на Валаам к Олегу Мессмеру?
– Вот-вот. Я еще тогда Сухова для проверки в Петроград посылал.
– Помню. Уверена, что Жакович?
– Уверена.
– Этого еще здесь для пущей путаницы не хватало, – со злостью сказал Ермаш. – Паршивое дело!
Что и говорить, паршивое. Уж такое