Четвертый блиндаж стр. 7
кончат стрелять, тогда мы вылезем, да и побежим.
— Мы бы-ы… мы бы-ы-ст-ро побежим… — глотая слёзы, откликнулась Нюрка.
— Мы как… мы как припустимся, как припустимся, так и сразу домой, — добавил Васька. — Мы прибежим домой и никому ничего не скажем.
Огарок догорал. Пламя растопило последний кусочек стеарина. Фитиль упал и погас. Стало темно-темно.
— Колька, — прохныкала Нюрка, отыскивая в темноте его руку, — ты сиди тут, а то мне страшно.
— Мне и самому страшно, — сознался Колька и замолчал.
И в погребе стало тихо-тихо. Только сверху едва доносились заглушённые отзвуки частых ударов, как будто кто-то вколачивал в землю тяжёлые гвозди гигантским молотом.
— Колька, Васька! — опять раздался жалобный голос Нюрки. — Вы чего молчите? И так темно, а вы ещё молчите.
— Мы не молчим, — ответил Колька. — Мы с Васькой думаем. Ты сиди и тоже думай.
— Я вовсе и не думаю, — откликнулся Васька, — я просто так сижу.
Он заворочался, пошарил, нащупал чью-то ногу и дёрнул за неё:
— Это твоя нога, Нюрка?
— Моя! — отдёргивая ногу, закричала испуганная Нюрка. — А что?
— А то, — сердитым голосом ответил Васька, — а то… что ты своей ногой прямо в мою корзину и какой-то гриб раздавила.
И как только Васька сказал про гриб, так сразу же веселей стало и Кольке, и Нюрке, и самому Ваське.
— Давайте разговаривать, — предложил Колька, — или давайте песню споём. Ты пой, Нюрка, а мы с Васькой подпевать будем. Ты, Нюрка, будешь петь тонким голосом, я — обыкновенным, а Васька — толстым.
— Я не умею толстым, — отказался Васька. — Это Исайка умеет, а я не умею.
— Ну, пой тогда тоже обыкновенным… Начинай, Нюрка.
— Да я ещё не знаю какую, — смутилась Нюрка. — Я только мамину знаю, какую она поёт.
— Ну, пой мамину…
Слышно было, как Нюрка шмыгнула носом. Она провела рукой по лицу, насухо вытирая остатки слёз, потом облизала губы и запела тоненьким, ещё немного прерывающимся голосом:
Ушёл казак на войну,Бросил дома он жену.Бросил свою деточку,Дочку-малолеточку.Ну, пойте последние слова: «Бросил свою деточку», — подсказала Нюрка.
И когда Колька с Васькой пропели, то Нюрка ещё звонче и спокойнее продолжала:
С той поры прошли года,Прошли, прокатилися,Все казаки по домамДавно воротилися.Только нету одного,Всеми позабытого,Казачонка моего —И-э-эх! — давно убитого…Нюрка забирала всё звончее и звончее, а Колька с Васькой дружно подпевали обыкновенными голосами. И только когда наверху грохало уж очень сильно, то голоса всех троих чуть вздрагивали, но песня всё же, не обрываясь, шла своим чередом.
— Хорошая песня, — похвалил Колька, когда они кончили петь. — Я люблю такие песни, чтобы про войну и про героев. Хорошая песня, только что-то печальная.
— Это мамина песня, — объяснила Нюрка. — Когда у нас на войне папу убили, вот она такую песню всё и пела.
— А разве у тебя, Нюрка, отец казак был?
— Казак. Только он не простой казак был, а красный казак. То все были белые казаки, а он был красный казак. Вот его за это белые казаки и зарубили. Когда я совсем маленькая была, то мы далеко — на Кубани — жили. Потом, когда папу убили, мы сюда, к дяде Фёдору, на завод приехали.
— Его на войне убили?
— На войне. Мать рассказывала, что он был в каком-то отряде. И вот говорит один раз