Библиотека

Чтиво стр. 214

Размер шрифта
-
+
Тема

его облечь в слова. Представлял его огорчительное открытие: мысли разных людей не созвучны, и коли он хочет поведать свою историю, то надо сесть к столу, чтобы писать и переписывать, создавать и переделывать. Представлял смятение автора, когда тот понимал, что творение его никогда не будет в полной мере таким, каким виделось в мыслях. Писательство невозможно. Многие полагают, что книги — фабричные изделия, какие штампует гигантская машина. Вовсе нет. Книги пишут несовершенные люди. Именно ради их несовершенства и стоит читать эти сочинения. Перенося свое несовершенство на бумагу, они становились всемогущи. Книга — мягкая машина, которая превращает своего создателя в божество. Это невозможно, однако происходит каждый божий день.

Если невозможно писательство, думал Пфефферкорн, то чтение еще невозможнее. Кто читает искренне, отважно, сострадательно и бесстрашно? Кто так умеет? Слишком уж много допустимых трактовок, слишком велик провал между словом и мыслью: бездонная пропасть ненужного сочувствия.

118

Пятая книга имела красный библиотечный переплет и золотое тиснение. Нарушая ритуал, Пфефферкорн сразу открыл последнюю страницу.

Хотелось огорчиться, но огорчение предполагает долю неожиданности, а он вполне четко представлял, что его ждет. В исправленной версии «Василия Набочки», выпущенной Западнозлабским народным издательством, имелась финальная песнь неизвестного авторства. Не дождавшись противоядия, царь умирает, и убитый горем царевич Василий, отрекшись от престола, передает царские земли народу. Он ведет жизнь простого человека — возделывает поля и пасет коз, обретая спасение в ручном труде, — и в конце концов находит упокоение под чахлым деревом на лугах Западной Злабии. Тяжеловесное, поспешное и неумелое творение. Худшая разновидность агитпропа. Надуманный сюжет, смутные образы, ходульные персонажи.

Пфефферкорн смеялся до слез.

119

За три дня до Рождества он совершил паломничество. Автобус высадил его на пыльном перекрестке поселка в тридцати милях южнее его деревни. Он сходил на рынок и на площадь. Полюбовался фресками. С гордостью отметил, что его колокол лучше местного.

Проверил, нет ли слежки.

В глубине bodega отыскал таксофон.

Вставил карту.

Набрал номер.

Гудок.

Второй.

Когда-то они условились отвечать после четвертого звонка.

Третий.

— Алло?

Сердце ухнуло. Казалось, он втягивает воздух через соломинку.

— Алло, — повторила дочь.

Голос усталый. Тяжелый день? Хотелось ее утешить. Сказать: «Все будет хорошо. Давай я тебе помогу». Но он не мог этого сказать. И помочь не мог. Но только безмолвно молил ее не разъединяться. Не вешай трубку. Еще раз скажи «алло». Или молчи. Только не вешай трубку. Скажи что-нибудь. Скажи «вас не слышно». Скажи «перезвоните». Хоть что-нибудь скажи. Рассердись. Заори. Но говори.

Заплакал ребенок.

Она повесила трубку.

С минуту он не шевелился. Трубка оттягивала руку. Он осторожно вернул ее на место. Таксофон отдал карту. Он сунул ее в карман. И пошел ждать автобус.

120

Утром, когда он вернулся с рынка, его встретил брат Мануэль:

— К вам гость. Я попросил его обождать в ризнице.

Пфефферкорн отдал ему пакеты и прошел в церковь. Стукнул в дверь.

Встреча лицом к лицу.

— Привет, Янкель.

— Привет, Билл.

— Похоже, ты не очень удивлен.

— Теперь меня трудно удивить.

— Тебе идет борода, — сказал Билл. — Придает внушительности.

Пфефферкорн улыбнулся:

— Как ты?

— Для покойника неплохо. — Билл огляделся: — Ты хорошо устроился.

— Хочешь взглянуть?

— Не откажусь.

Прошли в сарайчик.

— Вполне отвечает моим запросам, — сказал Пфефферкорн. — Правда, очень не хватает швейцара.

— Зато есть священник.

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.