Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 32
денег! Теперь все могу купить — и сало с нежно-розовым нутром, и скрученную в тугие кольца колбасу, и куренка, и мед, и многое-многое другое — одним словом, все, что душа пожелает.
Лежат на прилавке куры. Растопырили округло-соблазнительные ножки. Под пупырчатой кожицей жирок светится.
— Сколько?
— Сто пятьдесят.
— Давайте!
Словно солдаты, выстроились банки с подрумяненной ряженкой, с кисляком, с густой-прегустой — хоть ножом режь — сметаной. А вот эти — с медом. Одна банка гречихой пахнет, другая — липовым цветом, а третья — просто цветами.
— Почем?
— Эта семьдесят пять, а эта восемьдесят.
— Давайте за восемьдесят!
Лежат на прилавке пшеничные булки. Сожмешь такую в кулаке, распрямишь пальцы, а она, подлючка, снова круглой и пышной становится. Поджаристая корочка так и просится в рот.
— Сколько?
— Какая поболе — двадцать пять, а поменьше — двадцать.
— За двадцать пять!
«Задарма все — вот она, Кубань!»
Провожают меня бабы взглядами. Возвращаются к ним пятерки, десятки, тридцатки… Каждая норовит свое продать.
— Мабудь, борщечка насыпать?
Чесночный дух щекочет ноздри. Должно быть, борщ этот — объеденье!
— Налейте!
Скребет половник дно. Вместе с ложкой баба подает пшеничный ломоть. Ну и борщ — с языком проглотить можно! Все в нем есть — и капуста, и свекла, и морковь, и картошка, и томаты, и лук, и чеснок, и фасоль, и петрушка, и сало, и мелко-мелко порубленное мясо.
— Скусен кубанский борщок?
— Очень!
Нарубался — не продохнуть. Живот как барабан стал. Теперь и насчет работы можно разузнать.
— А где деревня-то ваша?
— Деревни, мил человек, в России остались. У нас тут-ка хутора да станицы. Ступай по дороге — как раз в хутор упрешься.
Корзина легкая — одно удовольствие нести. За вздыбленным, словно мой живот, полем хутор возникает: хатки с палисадниками, скотный двор. А вокруг сады. Летом тут, наверное, благодать. Белобрысый мальчонка лет шести бычка хворостиной гонит.
— Где тут начальство, оголец?
— Правление?
— Хотя бы.
— Правление в другом хуторе — семь верст отсель.
— По этой дороге идти?
— А то по какой же?
Я делаю мальчонке «козу» и начинаю месить сапогами грязь. Она маслянистая, пышная — хоть на хлеб намазывай.
— Дядька! — окликает меня мальчуган.
— Чего тебе?
— Ты откель такой взялся, дядька?
— Из Москвы.
— Врешь ведь, дядька.
— Честное слово!
— Ты кацап, дядька?
— А ты?
— Я казак! — с гордостью отвечает мальчуган и не мигая смотрит на меня.
— Это одно и то же. И ты и я — русские.
— Как бы не так! — мальчуган усмехается. — Я, дядька, казак!
— Казак, казак, — соглашаюсь я.
— А ты кацап. — Под носом у него вспухает пузырь.
— Пусть будет так.
Мальчуган озадачен.
— Ты кацап, — на всякий случай повторяет он.
— Кацап, — подтверждаю я.
Мальчонка вбирает в нос пузырь, и начинает нахлестывать бычка. Усмехнувшись, я продолжаю путь.
Дорога пряма, как штык. По одной стороне чернеет пашня, по другой желтеет нетронутая степь. Но это только кажется, что она нетронутая: едва заметные борозды убеждают, что по ней когда-то, скорее всего до войны, ходили тракторы. У пересекающей степь балки виден окоп, поросший высушенной солнцем и ветром травой, и углубления — не то воронки, не то вырытые пехотинцами ячейки, тоже поросшие травой. Скрученная в спираль проволока и развороченная прямым попаданием пушка дополняют этот привычный солдатскому