Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 329
такая, чтобы меня не пускать?
— А я вас приглашала? — рассердилась Галка. — Чего вы, в самом деле, ходите и ходите? Лида узнает… — Галка прикусила язык, виновато посмотрела на меня.
— Одно другому не мешает, — сказал Никодим Петрович и рассмеялся.
«Пакость», — подумал я и сказал это вслух.
— Бросьте! — Никодим Петрович нагло взглянул на меня. — Меня такими словами не проймешь. Я свою линию в жизни гну.
— Какую?
— Свою, — многозначительно произнес Никодим Петрович.
«Он, наверное, так и не побывал на фронте, — подумал я. — Не ходил в атаку, не видел, как умирают. Поэтому ему на все наплевать. Поэтому в нем нет ничего того, что есть во мне, Витьке и в тысячах таких, как я и Витька».
— Доставай рюмки, хозяйка, — сказал Никодим Петрович, — сейчас гулять будем.
— Не хочу, — сказала Галка. — Может, Антон хочет? — Она посмотрела на меня.
— Садитесь, — Никодим Петрович показал мне на стул.
— Нет настроения.
— Бросьте!
— Нет настроения, — повторил я.
— Выпьете — появится.
Я рассмеялся:
— Значит, не будете?
— Нет.
— Ну тогда я один.
Это обозлило меня. Я подошел к Никодиму Петровичу и сказал, не сдерживая ярости:
— Слушайте, катитесь отсюда! Неужели не понимаете, что вы тут лишний?
Он перевел глаза на Галку.
— У тебя такое же решение?
— Такое же, — подтвердила Галка.
Никодим Петрович сгреб со стола бутылку, сунул ее за пазуху и, блеснув плешью, двинулся к выходу, бросив напоследок на меня недобрый взгляд.
— Злопамятливый он, — сказала Галка, когда хлопнула дверь.
— А ну его! — возразил я. — Что он может сделать мне фронтовику?
Пока Никодим Петрович находился в комнате, я не чувствовал скованности, а теперь словно отвалился язык. Галка тоже смущалась, хотя старалась не показывать этого. Но я видел: смущается.
Тикали ходики За окнами лежала ночь, полная покоя и тишины. Этот покой и эта тишина почему-то особенно ощущались тут, в бывшей прачечной, где едва слышно говорило радио и тикали ходики, где за стеной посапывал, причмокивая во сне, Коля. Я понял, что мне, как мужчине, надо первому начать разговор. Посмотрел на дверь, за которой спал малыш, и сказал:
— Спит. Должно быть, сладко спит.
Галка ответила, и мы стали говорить о Коле. Мы говорили долго, мы мечтали вслух, надеялись, что Гришкин сын станет музыкантом.
— А от меня в нем ничего нет, — с грустью произнесла Галка.
— У тебя будут еще дети, — утешил ее я.
— Конечно, будут.
«Будут!» Я почему-то обрадовался.
Разговор переключился на другое. Галка попросила рассказать о войне. Я стал вспоминать фронтовые эпизоды. Когда рассказывал о страшном, Галкины глаза расширялись, когда вспоминал смешное, они искрились.
— А помнишь, — вдруг сказала Галка, — как мы с тобой на Даниловский рынок ходили?
— Не помню, — признался я.
— Эх ты, — разочарованно произнесла Галка. — А я все-все запомнила. Это летом было, пять лет назад.
В памяти начало что-то проясняться: сперва чуть-чуть, потом больше, и вдруг все открылось, как сцена в театре.
— Вспомнил! — обрадовался я.
Галка улыбнулась.
Это происходило за год до войны. Мы собирались на рынок вчетвером: я, Лида, Галка и Гришка. Но Лида в самый последний момент передумала — пошла в магазин, Гришку не отпустила мать, и мы направились на рынок вдвоем.
Взрослые ездили на Даниловский рынок на трамвае, а мы, ребятня, ходили пешком. Пройдя немного по