Библиотека

Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 329

Размер шрифта
-
+
Тема

такая, чтобы меня не пускать?

— А я вас приглашала? — рассердилась Галка. — Чего вы, в самом деле, ходите и ходите? Лида узнает… — Галка прикусила язык, виновато посмотрела на меня.

— Одно другому не мешает, — сказал Никодим Петрович и рассмеялся.

«Пакость», — подумал я и сказал это вслух.

— Бросьте! — Никодим Петрович нагло взглянул на меня. — Меня такими словами не проймешь. Я свою линию в жизни гну.

— Какую?

— Свою, — многозначительно произнес Никодим Петрович.

«Он, наверное, так и не побывал на фронте, — подумал я. — Не ходил в атаку, не видел, как умирают. Поэтому ему на все наплевать. Поэтому в нем нет ничего того, что есть во мне, Витьке и в тысячах таких, как я и Витька».

— Доставай рюмки, хозяйка, — сказал Никодим Петрович, — сейчас гулять будем.

— Не хочу, — сказала Галка. — Может, Антон хочет? — Она посмотрела на меня.

— Садитесь, — Никодим Петрович показал мне на стул.

— Нет настроения.

— Бросьте!

— Нет настроения, — повторил я.

— Выпьете — появится.

Я рассмеялся:

— Значит, не будете?

— Нет.

— Ну тогда я один.

Это обозлило меня. Я подошел к Никодиму Петровичу и сказал, не сдерживая ярости:

— Слушайте, катитесь отсюда! Неужели не понимаете, что вы тут лишний?

Он перевел глаза на Галку.

— У тебя такое же решение?

— Такое же, — подтвердила Галка.

Никодим Петрович сгреб со стола бутылку, сунул ее за пазуху и, блеснув плешью, двинулся к выходу, бросив напоследок на меня недобрый взгляд.

— Злопамятливый он, — сказала Галка, когда хлопнула дверь.

— А ну его! — возразил я. — Что он может сделать мне фронтовику?

Пока Никодим Петрович находился в комнате, я не чувствовал скованности, а теперь словно отвалился язык. Галка тоже смущалась, хотя старалась не показывать этого. Но я видел: смущается.

Тикали ходики За окнами лежала ночь, полная покоя и тишины. Этот покой и эта тишина почему-то особенно ощущались тут, в бывшей прачечной, где едва слышно говорило радио и тикали ходики, где за стеной посапывал, причмокивая во сне, Коля. Я понял, что мне, как мужчине, надо первому начать разговор. Посмотрел на дверь, за которой спал малыш, и сказал:

— Спит. Должно быть, сладко спит.

Галка ответила, и мы стали говорить о Коле. Мы говорили долго, мы мечтали вслух, надеялись, что Гришкин сын станет музыкантом.

— А от меня в нем ничего нет, — с грустью произнесла Галка.

— У тебя будут еще дети, — утешил ее я.

— Конечно, будут.

«Будут!» Я почему-то обрадовался.

Разговор переключился на другое. Галка попросила рассказать о войне. Я стал вспоминать фронтовые эпизоды. Когда рассказывал о страшном, Галкины глаза расширялись, когда вспоминал смешное, они искрились.

— А помнишь, — вдруг сказала Галка, — как мы с тобой на Даниловский рынок ходили?

— Не помню, — признался я.

— Эх ты, — разочарованно произнесла Галка. — А я все-все запомнила. Это летом было, пять лет назад.

В памяти начало что-то проясняться: сперва чуть-чуть, потом больше, и вдруг все открылось, как сцена в театре.

— Вспомнил! — обрадовался я.

Галка улыбнулась.

Это происходило за год до войны. Мы собирались на рынок вчетвером: я, Лида, Галка и Гришка. Но Лида в самый последний момент передумала — пошла в магазин, Гришку не отпустила мать, и мы направились на рынок вдвоем.

Взрослые ездили на Даниловский рынок на трамвае, а мы, ребятня, ходили пешком. Пройдя немного по

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.