Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 5
признают. Не входило это в мои планы. Не хотелось с пустой «грудью» домой возвращаться. Оправил я на себе пижаму в цветочках и, обратившись к начальнику госпиталя — председателю комиссии, произнес четко:
— Товарищ майор! Прошу признать меня годным к строевой. Повоевать еще очень хочется. А чувствую я себя превосходно!
— Вот видите! — воскликнул начальник госпиталя и посмотрел на своих коллег.
Терапевты, невропатологи и хирурги глаза потупили, бумажками шуршать стали, а начальник госпиталя что-то черканул на моей истории болезни и отрывисто сказал:
— Молодец!
Это происходило в сорок четвертом, в сентябре. А в октябре я снова на фронт покатил. Три месяца провоевал, пока в челюсть
не садануло. Зубы мне вышибла пуля, и челюсть — пополам. Снова в госпиталь отчалил, в тыл. Зубы мне новые вставили, а челюсть срослась сама по себе. Закончил я войну в Прибалтике, под Либавой. За три дня до победного салюта прибыл туда с маршевой. Мы думали: не капитулирует курляндская группировка, драться будут фрицы не на жизнь, а на смерть, а они поняли, что хана, — и лапки вверх. Не все, конечно, капитулировали. Много разной сволочи укрылось в лесах и болотах, где вязко и топко, где хвойные лапы над наполненными черной водой ямами свисали, где даже в полдень тело покрывалось пупырышками. Там, в Прибалтике, и произошел последний в моей военной биографии бой — тот бой, после которого наградили меня орденом.
Храбро повоевали мы, и Родина щедро одарила нас. Через все мы прошли: через холод, голод, через кровь, и ничего — выдюжили. Теперь у нас другая жизнь начнется. Какая? Знаю, что хорошая, а какая — точно объяснить не могу. В этой жизни все будет — и любовь большая, и достаток. «А не демобилизуют?» — пугаю сам себя. Демобилизуют! Еще пять-десять минут, и я — вольная птица. Захочу, расслабленной походкой пройдусь, захочу, руки на скамейке раскину, на солнышке греясь. Только где оно, солнышко-то? Осень сейчас, октябрь. На небе тучи клубятся, и дождик брызжет — муторный, надоедливый дождик. А мне плевать на него: я — солдат! Я точно под таким дождем в окопе мокнул, чувствуя, как по телу прокатывается дрожь. Лоб в тот день, как «буржуйка», пылал, в суставах ломило, и нательная рубаха, от пота мокрая, к спине липла. Сержант Демушкин, командир нашего отделения, санинструктора привел, флегматичного мужика лет сорока пяти. Он пульс у меня пощупал и произнес неуверенно:
— Вроде бы ничего страшного.
— Ты ему температуру смерь, — протрубил Демушкин. — У него как пить дать градусы.
Санинструктор положил на мой лоб шершавую, в мозолях ладонь и пробормотал невнятно:
— Нету градусника. Последний разбили позавчера.
Командир отделения обозвал санинструктора нехорошим словом и тем же словом помянул санчасть, в которой то одного, то другого нет.
Санинструктор крякнул, но возражать не стал. Покопался в брезентовой сумке с красным крестом, извлек из нее четыре таблетки и сказал мне:
— Принимай по одной в течение всего дня. Может, полегчает.
Принял — полегчало. А вечером бой начался. Вечером пошли мы на немецкие укрепления, ощетинившиеся пушками и пулеметами. Много наших полегло в тот день: командир отделения, санинструктор и еще двадцать шесть человек. А меня не царапнуло…
Бабахает дверь. Солдат в летах, с прокуренными усами — тот,