Чудотворная стр. 46
Степан… Степан–сторож несет… Это я Степана–то позвал.
— Ну–ка, веди! Да рассказывай толком.
Прасковья Петровна взяла за плечо Ваську, повернула, легонько толкнула вперед. Васька побежал рядом с нею, подпрыгивая, заговорил:
— Он вечером ко мне прибежал.
— Кто он?
— Родька–то… Прибегает и говорит: «Я, Васька, говорит, дома жить не буду. Сбегу!.. Я, говорит, сперва эту икону чудотворную расколочу на мелкие щепочки… Ты, говорит, мамке своей не болтай, а я к тебе ночью приду, на повети в сене спать буду». Я сказал: «Спи, мне не жалко, я тебе половиков притащу, чтоб накрыться…» Холодно же!.. Он ушел. А я сидел, сидел, ждал, ждал, потом дай, думаю, взгляну, что у Родьки дома делается, почему долго его нет. Мамка к Пелагее Фоминишне за закваской ушла, а я к Родькиному дому. Подбежал, слышу, кричат. И громко так, за оградой слышно. Я через огород–то перелез да к окну… Ой, Прасковья Петровна! Родька–то на полу валяется, в крови весь, а она его доской, доской, да не плашмя, а ребром!
— Кто она?
— Да бабка–то… Доской… Родька–то икону расколотил, так от этой иконы половинкой прямо по голове.
— А мать его где была?
— Да мать–то тут стоит. Плачет, щеки царапает… Стоит и плачет, потом как бросится на бабку. И начали они!.. Родькина–то мамка бабку за волосы, а бабка опять доской, доской… Родька тут как вскочит — и в дверь. Я отскочить от окна не успел, гляжу, он уже за огородец перепрыгнул. Я за ним. Сперва тихо кричу — он бежит. Пошумней зову: «Родька, Родька!» Он из села да на луг. Уж очень быстро, не успеваю никак… Потом понял: он ведь к реке бежит, прямо к Пантюхину омуту. Я испугался да обратно. Хотел мамке все рассказать. А мамки дома нету, у Пелагеи сидит… Я на улицу, смотрю, Степан Казачок идет часы отбивать. Я ему сказал, что Родька Гуляев к реке побежал, его бабка поколотила. Дедка–то Степан послушный. «Пойдем, говорит, показывай, куда побежал…»
— Вытащили?
— Да нет… Никого на берегу не видно. Вода–то тихая. Стали кричать, никто не откликается, искали, до Летнего брода дошли, обратно повернули. Ну, нет никого, и все. А ночью под водой разве увидишь…
— И где же нашли?
— Услышали: что–то под берегом поплескивает. Заглянули под обрыв, а там темнеется… Родька–то наполовину из воды вылез и лежит на берегу весь мокрехонек. Прыгнуть–то, видать, прыгнул, а утонуть не смог — выплыл. Он лучше Пашки Горбунова плавает… Весь мокрехонек, голова ледяная аж… Стали его поднимать, а его вытошнило. Степан говорит: «Нахлебался парень…»
— Где же они?
— Степан–то — старик, сил мало. А Родька на ногах не стоит и глаз не открывает…
Они не успели выйти из села, как впереди замаячила темная фигура.
— Дедко Степан! — окликнул негромко Васька.
— Ох, батюшки! Привел–таки… — раздалось впереди старческое кряхтенье.
Прасковья Петровна, опередив Ваську, подбежала к нему:
— Жив?
— Голос недавно подавал, выходит, жив… Ох, тяжеленек парень! Ни рукой, ни ногой не шевельнет, виснет, как куль с песком.
В темноте можно было разглядеть свесившуюся голову, бледным пятном — словно все черты стерты