Цветение стр. 3
— всегда грешная, но что за удовольствие так грешить, ведь в сплошной ненависти жила… И хоть бы малейшая отметка от этой ненависти осталась на теле… проклятия, говорят, рикошетят от с рождения проклятых. Добродетельные — все в прыщах, или веснушки на них, или, там, родимые пятна. Добродетельные — полноваты, коротконоги или плоскогруды, у них бесцветные волосы, туповатые лица. Так безопаснее — это никого не раздражает. Другое дело — вызывающая прелесть, она всем страшна, даже мама Лансу говорила: «Ты бы не особенно с этой… вон, ни одного прыщика в таком-то возрасте, да еще с такой фигурой! Хорошие девочки так не выглядят — ее, наверное, все лапают, кому не лень, а то ли еще будет». Ну да. Лапали все, а она дралась.
По-настоящему. Врезала Норму между глаз резной указкой — шрам до сих пор виден. А Ланса огрела толстенным Сводом Дневного Закона, аж в голове загудело. Но игра стоила свеч, вообще говоря…
Ланс потом заходил к ее маме. Она совершенно, оказывается, на Лису не похожа — серенькая такая тетенька, с маленьким сморщенным личиком. Обычная, нормальная, благочестивая женщина. Привычно заплаканная. Пригласила зайти, спросила, не знает ли Ланс чего. Бормотала: «В охранке сказали — почти совершеннолетняя. Добровольно, мол… даже узнать ничего нельзя… даже жива ли… А в храме батюшка сказал, что иногда это поправимо, если вовремя заметить. В монастырь бы ей…» — и зарыдала в платочек. И Лансу оставалось только сбежать, потому что смотреть на такое невозможно, с души воротит.
Некому же ей теперь помочь, некому. Монастырь, ага. Или охранники, которые, известное дело, только так… для красоты. «Приезжайте скорей, меня убивают — Убьют, тогда и приедем». А из нормальных людей кто ходит по улице в такую пору?!
Кожа такая нежная, гладкая, бархатистая — как лепесток цветка, действительно. Простенький, самый дешевый лифчик, бумажный — а над ним, под ключицей и над ее грудкой горит…
Черным и алым. Как же она выдержала, когда это кололи?! Как клеймо. Видеть было ужасно, но Ланс не мог не смотреть.
Черные перепончатые крылья, красные глаза. Дитя Сумерек. Богоотступник.
Как там Ланс читал, когда был совсем маленький, в папиной Памятке Истинно Верующего… «Действие Дневного Закона заканчивается в темное время суток. Темным временем суток мы считаем период с начала вечерних сумерек до окончания утренних сумерек». И от словосочетания этого ужасного «темное время суток» становилось действительно холодно и муторно, жутью веяло, но тянуло перечитывать, как тянет обкусывать заусеницы или больной зуб трогать языком. И снилось оно потом: отдергиваешь занавеску и даже открываешь форточку —
а за окном тьма, тьма и худшее, что есть на свете. Зло, грех, смерть и страх. Ночь.
И Лиса бредет где-то в ночи, в грехе, боли, ужасе и одиночестве — даже не верит, что у кого-то дрогнет сердце, что хоть кто-то о ней вспомнит, руку протянет, поможет выкарабкаться… да никто и не поможет! Все проклянут, все отвернутся — с отвращением, с презрением, с гадливостью! Мысль эта окатила Ланса презрением к себе и исполнила злой решимости. Он рывком протянул руку, отпер дверь и распахнул.
И сразу окунулся в этот запах.
Вот оно — это самое благоухание, от которого мороз по хребту.