Цветок яблони стр. 7
образуется.
Лавиани повела плечом, и треттинец разжал пальцы, подчиняясь ее намеку.
— Ну, а ты, Фламинго? Чем ты лучше меня?
Он грустно усмехнулся:
— Я когда-то был волшебником. Второй раз она, даже находясь в таком состоянии, не допустит ошибки. Это все равно, что дважды сунуть руку в очаг. Тебе надо идти, сиора. Прямо сейчас.
Лавиани скривилась, но было видно — она поверила ему.
— Я могу хоть чем-то помочь девчонке?
— Да. Быть как можно дальше, не умереть и не стать ее послушной опаснейшей куклой.
Сойка скрежетнула зубами:
— Ладно. Я стану ждать где-нибудь возле кухонь. Наш район, по счастью, эта дрянь не затронула. Обещай, что найдешь меня и позовешь, когда ей станет лучше.
— Обещаю, — его зеленые глаза казались черными в тусклом свете сгущающихся сумерек.
— Я хочу ее увидеть, — чуть склонил голову Тэо.
— Ты же слышал…
— Я асторэ. Не человек. Ее дар не подчинит мое тело. Быть может, я смогу помочь.
— Не сможешь, — с сожалением ответил ему треттинец. — Но, возможно, она поймет, что ты пришел навестить ее. Быть может, это пойдет на пользу ее войне. Давай попробуем.
Тэо понял, что входит в комнаты Шерон с осторожностью, едва ли не робостью человека, который пришел навестить тяжело больного, а может и умирающего.
Раздраженное шипение Лавиани осталось по ту сторону двери. Акробат, прежде, чем сделать следующий шаг, осмотрел комнату.
Стол завален грязной посудой и бесконечным количеством пустых винных бутылок. Часть из них валялись на полу, одна укатилась вообще на балкон, и теперь ее припорошил снег.
Он перевел взгляд на Мильвио, и тот пожал плечами:
— Дни идут, по мне, слишком долго. Невыносимо долго. Остается лишь думать, жалеть об утраченном и опустошать запасы его светлости.
Пьяным южанин совсем не выглядел. Скорее смертельно уставшим, словно он не спал все эти сутки. Возможно, так и было.
Высокие оконные створки, распахнутые настежь, впускали достаточно воздуха, но несмотря на это в помещениях властвовала духота, словно ветер преисполнился робости и не решался заглядывать сюда.
Стул был перевернут, свечной воск никто не убирал, и он растекся, собравшись и нарастая грубыми потеками на мебели и подоконниках. Фэнико в ножнах лежал на брошенной на паркет вельветовой куртке. Рядом валялись книги, а также карты Треттини, Ириасты и Фихшейза, запачканные винными пятнами, смятые и исчерканные чернилами. Чернильницу Тэо тоже увидел. Точнее ее осколки — дорогое вьенское стекло разметалось острыми треугольными иглами по дальней части комнаты, а на охряной стене красовалась внушительная клякса.
Акробат шагнул туда, где располагалась спальня, осколки хрустнули под подошвами его сапог, но, не дойдя, застыл, поперхнулся, закрыл рот и нос рукавом, отшатнулся назад, за невидимую границу, посмотрел на Мильвио, чувствуя, что глаза начинают слезиться.
Смердело разверзнутой могилой.
Треттинец же вел себя так, словно они находились на цветущем лугу.
— Как?… — прохрипел Тэо, желая спросить, как товарищ выносит подобное, находясь здесь не первый день, но его внезапно парализовало от ужаса из-за страшной догадки. — Она…
— Жива, — мечник указал в соседнюю комнату. Отсюда Пружина видел лишь угол большой кровати.
— Я могу ее увидеть?
— Если тебя не тревожит дыхание кладбища, сиор.
Акробат признался себе, что весьма тревожит, но решительно двинулся вперед.
И снова застыл. Он смотрел на Шерон, лишь краем сознания отмечая, как Мильвио стоит у него за плечом.
Она сидела по-карифски,