Дело о золотой мушке. Убийство в магазине игрушек (сборник) стр. 469
довольно иррациональный импульс заставил его сделать это, точно так же, как желание продлить немного дольше свое бегство загнало Шармана в это бесполезное временное убежище. Но раз уж он сейчас здесь, то нужно, чтобы от этого был толк. С острой досадой он вспомнил, что оставил пистолет на письменном столе в своей комнате, но потом ему пришла в голову успокоительная мысль, что если даже Шарман выстрелит в него, то почти наверняка промажет. Ближе к центру карусели у него была бы большая свобода движения, но в то же время он бы представлял собой гораздо более удобную мишень. Взвесив все «за» и «против», он решил оставаться на месте, и даже более того, не предпринимать ничего против Шармана до тех пор, пока карусель не остановится. У него будет достаточно времени.
Но от этих решений пришлось отказаться при первом выстреле Шармана. Этот злонамеренный, бессмысленный поступок вызвал в душе Фена нечто, что нельзя назвать ни героизмом, ни сентиментальностью, ни праведным гневом, ни даже инстинктивным отвращением. Я сказал, чем это не было, но трудно описать словами, чем это было. Это чувство, не так уж часто испытываемое людьми, в то же время было основой личности Фена. Думаю, что мы ближе всего подойдем к истине, назвав это неким бесстрастным чувством справедливости и гармонии и глубоко укоренившимся отвращением к напрасным потерям. Так или иначе, ему внезапно захотелось действовать, и, фальшивя, тихо напевая себе под нос финал из «Энигма-вариаций», он пригнулся, прячась за одним из деревянных мотоциклов, прижатый к нему центробежной силой, и начал пробираться вперед.
Шарман с пистолетом в руке обернулся, заметил его и стал ждать удобного момента, чтобы не промахнуться. Его глаза с красными веками горели безумным огнем, он что-то кричал, но его слова уносили порывы ветра. То поднимаясь, то опускаясь на вращающихся раскачивающихся подмостках в этом идущем под откос, наполненном черным ветром туннеле, оба они, что бы ни предприняли сейчас, были предоставлены лишь самим себе и друг другу. То, что происходило вне этого коридора, значило все меньше и меньше по мере того, как карусель все более набирала ход.
Фен стал продвигаться дальше. Это было медленное, изматывающее нервы продвижение, особенно трудно было пробираться через промежутки между мотоциклами. То рука, то нога оскальзывались, изо всех сил стараясь удержаться на карусели, он вцеплялся в опоры, срывая себе ногти. Пот градом катил с него, а в ушах стоял шум, как от проливного дождя. Он не представлял, что будет потом. Если бы он попытался бросить чем-нибудь в Шармана, вряд ли бы ему это удалось, да и под рукой у него все равно ничего не было. И все же Фен продолжал двигаться в его сторону. Они были уже почти в шести футах друг от друга, не зная, что Кадоган и служитель пробираются под каруселью к пульту управления в ее середине. Настала пора отдать дань исторической правде: изобретательность Фена отказала ему. Он не знал, что ему делать: броситься на Шармана не только было невозможно физически, но и почти наверняка грозило немедленной гибелью. И тут, будучи по складу ума человеком старомодным, он воззвал к богам.
И они откликнулись. Может быть, они помнили о нем как о
горячем