Дело земли стр. 142
но ему хватило деликатности промолчать. Когда же Райко в дороге почувствовал себя живым, на подоле у дамы Юкико «взошла луна», и вот только вчера, омыв тело в водах горного ручья, его юная жена очистилась.
— У нас вся жизнь впереди. И вся сегодняшняя ночь.
Этот дом быстро заполнится запахом моря, запахом солнца, человеческим теплом.
Ночью Райко был очень, очень осторожен. Ради всего, что прекрасно и хрупко, как первый снег. Ради Тидори, ради дочери Ёсихидэ, ради Богини, ушедшей во мрак… И очень удивился, когда, проведя ладонью по лицу дамы Юкико, почувствовал на руке влагу.
— Я так боялась, что будет больно, — объяснила она. — Мне… рассказывала няня. Я всё лежала и ждала, когда же будет больно. А было только хорошо — и я опять испугалась: вдруг что-то не так…
Райко засмеялся и завернул ее в своё платье.
— Посмотрите — светлячок, — Юкико показала на зеленоватое светлое пятнышко по ту сторону сёдзи. Насекомое ползло по промасленной бумаге.
— Поймать? — Райко взялся за шапку.
— Не нужно, прошу вас. Пусть светит там…
Райко не мог заснуть почти всю ночь — и лишь под утро его охватила дремота, но поднявшийся над морем туман разбудил его холодом. Райко встал, чтобы закрыть сёдзи и позвать служанку: пусть затопит жаровню — но его
остановил плеск рыбачьего весла-караро, далеко разносящийся над водой. Ранним утром женщины выходили в море — собирать горькие травы тадэ.
— Лодка рыбачья мимо плывет, — тихо проговорил Райко, — Собирая горькие стебли тадэ…
— То плеск весла-караро, — откликнулась вдруг с ложа дама Юкико, — я думаю, горечь навеял…
Да — слова «караро» и «горечь» созвучны. И трава тадэ горька, но идет в пищу, и труд гребца горек, но двигает лодку. Много слоев, как у придворного платья. Хорошие стихи, достойные настоящих поэтов, а не двух людей лука и стрел, которые и останутся людьми лука и стрел до самой смерти.
…Потом, много лет спустя, этот стих вошел в императорскую антологию «Кинъёсю». Злые языки говорили, что это произошло лишь благодаря дружбе Райко с господином Фудзивара-но Канэиэ, регентом малолетнего императора Итидзё. Впрочем, дружба уже переросла к тому времени в родство: Райко выдал свою и дамы Юкико дочь за сына господина Канэиэ и дамы Кагэро, Митицуну.
Господин Митицуна так и не узнал, что женился на дочери той, кого считал другом своих детских игр. Те трое, что могли ему рассказать, давно забыли об этом сами.
* * *— И что же? — нетерпеливо спросил юный Фудзивара, когда Хакума закончил свой рассказ. — Он не стал вам мстить?
— Стал, — Хакума улыбнулся. — И господин Хиромаса не забыл смерти своей женщины. Четыре года спустя они нагрянули в храм Энрякудзи, где я тогда скрывался.
Майская ночь в горах была сурова. Холодный ветер задувал в щели хижины, забрасывая внутрь горсти увядших лепестков. Двое в горной келье не жгли огня. Он был им просто не нужен — ни для тепла, ни для света.
— Мой брат совершил ошибку, — сказал отшельник. — Я тоже, но меньшую. Я не видел Райко в те дни — не счел нужным даже из-за ширмы посмотреть. На что там было смотреть — он пошел на сделку, он уехал. Смертные легко ломаются, в них редко встретишь настоящее упорство.