Дело земли стр. 9
чернил — и оттого не казался ни моложе, ни старше своих пятидесяти лет. Виски его плотно прихватил иней, а брови только слегка тронул — но глаза, большие и внимательные, не подернулись мутью годов, и говорили, что не одна дама, завидев блеск в этих глазах, оставляла ночью сёдзи в своей комнате приоткрытыми. И то: алые листья клёна цветущей вишне красотой разве уступят?
Руки бывшего начальника Левой Стражи выдавали крепкую дружбу с мечом и луком, а под складками просторного сокутай угадывалась фигура стройная, как у двадцатилетнего Райко. И нес себя господин Хиромаса так изящно и легко, как Райко никогда не удавалось двигаться в придворных одеждах. В другое время Райко смутился бы этим сравнением, теперь же смущаться не стал — не до того. В глазах еще стояли разметанные в пыли шелка убитой девицы, в ушах звенели презрительные слова, что бросал ему господин тюнагон Фудзивара Канэиэ, из дома которого были убитые прислужницы. Много при дворе людей, положением выше тюнагона — но господин Канэиэ изволит быть родом из северных Фудзивара, он сводный брат императрицы-матери государя Рэйдзэй, он член Великого Государева Совета — а потому начальник городской стражи должен в его присутствии сидеть, склонившись, головы не поднимая — даже если бы на его совести не было
двух нераскрытых убийств. Потому что при дворе даже кошки изволят состоять в пятом ранге, а сам Райко — в шестом.
Хранитель покоев велел подать сладкого сакэ и к нему — рисовых пирожков с острой начинкой. Райко не знал, отчего господин Минамото — случайно, по его словам, — услышав гневные речи тюнагона, проникся сочувствием к такой мелкой птахе, как он — однако был рад, как говорится, и за паутинку ухватиться.
Говорили поначалу о пустяках, Хиромаса расспрашивал о делах в восточных провинциях, о здоровье отца и братьев — но видно было, что только ради приличия. И лишь после того, как обсудили всех предков Райко, вплоть до сиятельной особы Шестого принца, Хиромаса соизволил перейти к делу.
— Положение ваше, надо признать, весьма скверное, и даже не потому что чуть ли не беса подозревать приходится, а потому, что за всем этим чувствуется рука человека, сидящего высоко.
Тут один слуга внес на лаковом подносе закуску и сакэ, а другой — жаровню с пылающими углями. Господин Хиромаса примолк, ожидая, пока оба, исполнив свою службу, выйдут из покоев. Райко приметил, что по правую руку от них — веранда, выходящая в сад, а по левую — освещенные комнаты, так что если бы кто-то начал подкрадываться, чтобы послушать разговор — тень его непременно упала бы на сёдзи. А господин Хиромаса, увидев, что Райко это приметил, улыбнулся.
— А в таких случаях, — продолжал господин Хиромаса, — будет ли найден преступник, нет ли — вы все одно наживете могущественного врага. Если демона не отыщете — будет против вас враждовать господин Канэиэ. Если отыщете — кто знает, чью злобу возбудите… Бедственное ваше положение возбудило в моем сердце жалость.
— Признательность сего жалкого человека никакими словами выражена быть не может, — глубоко поклонился Райко.
— А вы выпейте сакэ — язык-то понемногу и развяжется, слова отыщутся…
Подавая пример, Хиромаса первым взял в руки чашку из китайского фарфора — голубого, хэнаньской