Демосфера стр. 124
мальчик, вы же видите, все двигается… Они двигаются — но в-всегда одинаково. Знание прошлого исчезает ка-а… каждую секунду, только му-у… мучительное настоящее.
— Так это скрипт! — догадался Шунды. — Конечно, такой вечный скрипт, да?
Тут два робота сошлись в клоунском поединке, попытались прижать друг друга к смоляной поверхности, кружась, толкаясь боками; один до половины погрузился в нее, но выдвинувшимся из спины коротким манипулятором успел вцепиться в крыло другого — и вскоре смола засосала обоих. Три парящие неподалеку пчелы смешно зажужжали, выставив из голов жала, полетели к отряду, и тогда уж Шунды Одома не выдержал: повалился на спину, хохоча, задыхаясь, болтая ногами
и держась за живот, в карикатурной, исступленной пародии на веселье. Он попал внутрь стихии смеха, раблезианский карнавал заплескался вокруг, и Шунды пребывал не вовне, не был отрешенным наблюдателем — самим фактом наблюдения он сделал окружающее смешным, но и сам изменился, стал смешон, умопомрачительно забавен, так как являлся неотъемлемой частью действа. Хохот — не просто физиологическая реакция, но искрящийся плотный поток ощущений — тек сквозь него, покачивая на своих бурных водах тела роботов, людей и клонов, карнавальных шутов, дураков и уродов, бился в стены туманного пространства, размывал кольцевые бугры между рвами. Смех стал всем, но в основе этого мироощущения как незыблемый фундамент, как порождающее материнское начало, телесный низ, опора — темным пластом, незаметным для Одомы под слоем мутного бурлящего веселья, лежала глухая неизбывная тоска. И потому в этом смехе не было ничего светлого и созидательного, он не нес в себе счастья, ликования и благости, но лишь болезненную сардоническую дрожь; он не исцелял, но разрушал, потоком клокочущей злой мистерии-фабльо размывал сложную систему мира на отдельные элементы, обломки и куски, разрозненные образы, полузнакомые лица и фигуры, почти забытые воспоминания, что качались, ударяясь друг о друга, как мусор и пустые бутылки на поверхности грязной речки сознания.
Магадан подхватил Шунды, взвалил его на плечо и понесся прочь, толкая перед собой старика; солдат, волочивший модуль, бежал последним, то и дело оглядываясь и выпуская по роботам короткие очереди. Ноги мальчишки болтались впереди, а голова сзади, лоб его то и дело ударялся о спину колесничего. Корчась, он уперся ладонями в поясницу Магадана, выгнулся, задрав голову, чтобы увидеть, как пули сбивают одного робота, затем второго, но третий, настигнув солдата, вонзает жало ему в лицо и тот падает, крича, катится по бугру и валится в ров.
Шунды пришел в себя, когда уже сидел, привалившись спиной к керамической стене.
— Очухался? — спросил склонившийся над ним Магадан, отпуская конец сетки.
Мальчишка тяжело поднялся на дрожащих ногах. Во рту было сухо, голова тряслась.
— Ты эмошник до предела перевел, — сказал колесничий. — Так мозги спалить можно.
— Я его повернул?! — ахнул Шунды. — Я… Я не хотел! Я должен видеть все чистым…
— Ладно, успокойся. Идем. Тут мост опять сломан, пошли быстрее, вроде что-то сюда топает…
— Я не хотел! — выкрикнул Шунды, делая неверный шаг.
Психомарево отступало, мир тускнел, и комичность исчезала — ему казалось, что во всем окружающем присутствует нечто забавное, но теперь он уже не мог ухватить его суть, смешное растворялось в тоскливом однообразии мира, серые краски затягивали его.
— Проф, я не хотел! — сказал Шунды ковыляющему впереди Раппопорту, теперь