День Красного Письма стр. 11
мы тупо смотрим на него, и Энни Сандерсон, учитель английского, говорит охраннику: «Вы ведь должны были проверить всех, и в этот день особенно тщательно. Вас ведь для этого и наняли.»
И директор школы что-то говорит ей, и она замолкает. Потому что все мы знаем, что в День Красного Письма случается и такое, и как раз поэтому его проводят в школе — чтобы предотвратить массовые убийства родственников и расстрелы лучших друзей. В школах, говорят нам, есть какая-никакая система проверки на оружие и контроля деструктивного поведения, хотя на самом деле всё это работает из рук вон, и когда-нибудь кто-нибудь воспользуется этим как аргументом в пользу отмены Дня Красного Письма, но люди, получившие хорошие письма и письма, предостерегающие от худшей пьянки в жизни, будут против, и всё останется как есть, и все — мыслители, родители, политики — скажут, что это хорошо.
Кроме родителей Джей-Джея, не ведавших, что у их ребёнка нет будущего. Когда он его потерял? В день, когда встретил Лизбет? В день, когда не поверил моим словам о том, насколько безумно она влюблена? Несколько мгновений назад, когда не лёг на пол?
Я никогда не узнаю.
Но я делаю нечто, чего в обычных обстоятельствах никогда бы не сделала. Я беру конверт Лизбет и открываю его.
Почерк корявый, нетвёрдый.
Прекрати. Джей-Джей тебя не любит и никогда не полюбит. Просто уйди и сделай вид, что его нет. Проживи жизнь лучшую, чем я. Выбрось пистолет.Выбрось пистолет.
Она сделала это и раньше, как я и думала.
Интересно — отличается ли это письмо от того? И если да, то в чём? Выбрось пистолет. Это новые слова, или они были и в прошлый раз? Или она и в прошлый раз не последовала совету?
Мой мозг кипит. Болит голова.
Болит сердце.
Всего несколько секунд назад я злилась на Джей-Джея, и теперь он мёртв.
Он мёртв, а я — нет.
И Карла тоже.
И Эстебан.
Я касаюсь их и привлекаю к себе. Карла кажется спокойной, Эстебан бледен — явно в шоке. Брызги крови покрывают левую сторону его лица и рубашки.
Я показываю им письмо, хотя мне запрещено это делать.
— Возможно, поэтому мы и не получили своих писем, — говорю я. — Должно быть, сегодня всё пошло не так, как в прошлый раз. Ведь в этот раз мы уцелели.
Я не уверена, понимают ли они меня. Я не уверена, хочу ли я этого.
Я не уверена даже, что понимаю сама.
Я сижу в своём кабинете и смотрю, как в него заходят люди из полиции, устанавливают факт смерти Джей-Джея, уводят Лизбет, собирают остальных для дачи показаний. Я отдаю кому-то — одному из полицейских — красный конверт Лизбет, но не говорю, что мы в него заглядывали.
Хотя у меня такое чувство, что он знает.
Вокруг продолжается суета, а я думаю, что это, возможно, был мой последний День Красного Письма в школе Барака Обамы, даже если мне удастся прожить следующие две недели до своего пятидесятилетия.
Я сижу на столе, жду, когда полиция начнёт задавать вопросы, и вдруг начинаю сомневаться, стану ли я писать своё Красное Письмо.
Что я могу написать такого, к чему бы я прислушалась? Слова так легко понять неправильно. Или неправильно прочитать.