Деревянная грамота стр. 120
прочь с торга. О поисках Желвака уже не могло быть и речи.
Еще и потому, что обнаружились наконец Озорной и Семейка. Все это время они, оказывается, стояли поблизости и наблюдали Стенькин позор. Да что Стенькин! Натальин позор они видели — вот где настоящая беда-то! Нетрудно догадаться — обо всем Богдашке своему окаянному донесут!
Домнушка уж была и не рада, что подружке потворствовала…
Стенька, сильно беспокоясь, не поспешила бы взбаламученная жена в Земский приказ, понесся туда что хватило духу. И хотя никто за ним не гнался, он ощутил себя в безопасности лишь проскочив в дверь и увидев своих.
Его жизнь в Земском приказе отнюдь не была безоблачной. Однако все эти подьячие, включая Протасьева (старый крючкотвор отводил глаза, ничем иным, впрочем, своей нежной любви к Стеньке и к Деревнину не выдавая), все эти приставы, порой поражавшие ярыжку своей бестолковостью, да и прочие товарищи по службе были — свои, и он занимал среди них определенное место, пониже одних, зато повыше других, что для всякого мужчины важнее, чем кажется дурам-бабам.
Стенька постоял, переводя дух, а затем подкрался к Деревнину.
— Чего тебе, Степа? — благодушно спросил тот.
— Беда, Гаврила Михайлович.
Деревнин как раз сличал столбцы, то и дело их переворачивая, чтобы убедиться, что склеены правильно и подпись писца в местах склейки присутствует. Он повернулся и удивился подлинной скорби на ярыжкином лице.
— Что стряслось?
— Выручай, Гаврила Михайлович.
— Да кто обидел-то?
— Она… жена… государеву делу препоны ставит!..
Выкрикнув это, Стенька в горести махнул рукой.
Деревнин заставил его рассказать беду и так захохотал, что свечные огоньки по всему столу задрожали.
— Ах ты за государево дело страдалец!..
— Гаврила Михайлович! Я же через них, двух дур, ту девку упустил, что на конюхов работает! Совсем было с ней сговорился — да упустил!
— И что же — твою женку за это в монастырь на покаяние ссылать?
— Гаврила Михайлович!..
— Уморил ты меня, Степа, — отсмеявшись, сказал подьячий. — Вечно с тобой всякая чушь приключается. Ну-ка, расскажи все сначала. Откуда та девка взялась?
Выслушав, Деревнин собрал бороду в кулак, подержал, огладил, и видно было — усердно думает.
— Вот что, Степа. Говоришь, сама за тобой пошла, на дружбу набивалась? Стало быть, ты ей, может, еще нужнее, чем она — тебе.
— Я-то ей на что?
— Ну, не дурак ли? Коли она для конюхов старается — то и знает, что мы с тобой оба в этом дельце о деревянной грамоте увязли. И догадалась, что может от тебя такое вызнать, что конюхам пригодится. Знаешь, Степа, я как-то у себя сидел летом с внучкой на заднем дворе, на цыплят с утятами глядел. Под курицу ребятишки для потехи два яйца подложили, она и высидела. Ходят птенчики, землю ковыряют, кормятся, и вот цыпленок с утенком по червяку отыскали. Червяки — толстые, здоровые, из земли лезть не хотят, птенцы их клювишками своими тащат, стараются! Вытащили — и тут я, Степа, со смеху чуть с лавочки не свалился! Ведь это один и тот же червяк-то был! Цыпленок его за хвост ухватил, а утенок — за башку, или что там у червей бывает! Они его в разные стороны тянут, а он-то не рвется, крепкий попался! Вот так