Деревянная грамота стр. 93
вывести его на двор и головой в ушат с водой кунать, пока не поумнеет!
— Поди сам его выведи!
— Ну, вынести! Вдвоем с Нестеркой не донесете?
— Сам его выноси!
Поняв, что дело неладно, Третьяк вздохнул.
— Подсобишь, Данила?
— Как не подсобить!
Они вошли в подклет. Тут было тепло, но не настолько, чтобы ходить без верхней одежды, а тем более — спать.
— Эй, Репа! Куда ты там запропастился? — привыкая к полумраку, крикнул Третьяк.
Ему отвечал человеческий голос — голос страдальца, что третий день животом или чем иным мается, стонет так, что слеза прошибает.
— О-о-ом-м-м!.. — проныл этот грубоватый, но безмерно жалостный голос. Н-не м-м-м-мо-о-гу-у-у-у…
— Что это с ним? — забеспокоился Данила.
— С кем?
— Да с Репой же!
— А что с Репой сделается! Спит без задних ног!
— А-а?..
— Да горбатый это ноет! Ты что — впрямь ни разу медведя не слышал?
— Человеческим голосом?!?
— Так уж у него получается. Ах ты, бес бы тебя побрал! — догадавшись, что стряслось, воскликнул Третьяк.
В углу, на соломе, прикрытой рогожей, лежали двое, и лежали они в обнимку. Здоровенная мохнатая медвежья туша совершенно закрывала поводыря Репу, видны были только ноги в лаптях.
— Миша, Мишенька! Мишенька-Иванец, родом казанец! — позвал Третьяк медведя. — Вставай, кормилец! Подымайся! Мишенька-Иванец!
И стал делать рукой знаки снизу вверх, понятные
всякому человеку.
Медведь прогундосил нечто неприятное и грозное. Это был уже не стон, а почти рык.
— Ведь не подпустит! — в отчаянии воскликнул Третьяк. — Говорил же дуракам — если напьется, ни за что к медведям не допускать! Ему-то, псу окаянному, с медведем-то спать тепло! А горбатый-то к нему теперь никого и не пускает! Вот ведь незадача! Он, может, так до завтрева проваляется! А нам-то к игрищам готовиться надо!
— А ты возьми оглоблю, — посоветовал Данила.
— С ума ты сбрел?!? Чтобы я наилучшего плясового медведя — оглоблей?!?
— Ну, жди, покамест Репа проспится… — тут Даниле пришла в голову мысль…
Он оглядел пространство подклета, особым вниманием пожаловав два высоко расположенных небольших окошка.
— А что, дорог ли нынче бычий пузырь?
Третьяк уставился на Данилу с превеликим подозрением.
— Ты что это затеял?
Затея была проста — выйти, дверь снаружи подпереть, взять ведерко воды, подобраться к окошку, распороть затягивающий его пузырь — да и прицельно выплеснуть воду на голову Репе.
Ничего лучшего все равно придумать не удавалось — и Третьяк с Данилой согласился.
Выплескивать воду велели Филатке — он самый тощий и верткий, ему и до окошка добираться удобно, и глаз у него верный — не промахнется.
Одно окно оказалось неподходящим — слишком далеко было лететь воде, да и попала бы она в медвежий бок. Второе подошло.
Стоя на плечах у Третьяка, Филатка разрезал засапожником пузырь, выдернул лохмотья, принял у Данилы ведерко и метко отправил воду в рожу спящему Репе.
Заныл-застонал недовольный медведь.
— Неужто все горбатому досталось? — уже щеголяя скоморошьим словечком забеспокоился Данила.
— Да это Репа! — отвечал сверху Филатка. — Эй, дед! Каково пробужденьице?
— Я тебя, выблядка!.. — донеслось из подклета.
— Ну, слава те Господи, — проснулся!
Репа, успокоив медведя, вышел на двор. Это оказался невысокий мужичок, смотреть на которого было опасно — такой страхолюдностью отличался. По лицу от рта вверх шел рваный шрам едва ли не до затылка, другое такие