Детский мир (сборник) стр. 265
потеках гудрона заборчиком, то меня, как будто догнав, жестоко ударили в спину, и я, чуть не свернув себе шею, полетел на отбросы, раскиданные вокруг двух мусорных баков.
Саданулся я обалденно, даже в голове зазвенело, а когда попытался подняться, за что–то схватившись, то вдруг онемевшие ноги у меня бесполезно разъехались.
— Вставай!.. — нетерпеливо крикнула Кора.
Но я уже догадался, в чем дело и, откинувшись на бетонку, нагретую солнечными лучами, безнадежно махнул ей рукой с зажатым в ней пистолетом:
— Все. Отбегался…
Тогда Кора нагнулась:
— Тебя что, ранили? Вот невезение!.. Поднимайся, поднимайся, нам нельзя здесь задерживаться!..
Платок у нее съехал на шею, а скуластое приблизившееся лицо горело от возбуждения.
И свисал на цепочке крохотный золотой медальончик.
Видимо, ей все это безумно нравилось.
— Что же нам с тобой делать?..
Она покусала губы.
Я сказал, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно обыденнее:
— Уходи сама. Уходи. Просто — так получилось. Ты мне ничем не поможешь…
Голос у меня все–таки дрогнул.
— А ты?.. — быстро спросила Кора.
— А я постараюсь их задержать…
— Это невозможно!
— Беги!..
Я оторвал руку, прижатую к животу, и — не знаю, что там увидели бы другие, — а я увидел жидкую обильную кровь, растекающуюся по ладони.
Не крахмал, перемешанный с клочьями ваты, и не черный тягучий мазут, в котором желтели бы части разломанных шестеренок.
А действительно — кровь.
Живую.
Ужасно краснеющую.
И Кора тоже ее увидела.
— Прощай, — сказала она.
И, прильнув, как ребенок, поцеловала меня в висок горячими сухими губами.
Я ее больше не видел.
Я только слышал, как она, вскарабкавшись на мусорный бак, на задерживаясь ни на мгновение, спрыгнула по ту сторону разделившего нас заборчика, и шаги ее стремительно потерялись в колодцах нагретого камня.
Я ее больше не видел.
Однако, я сразу заметил темные фигуры людей, выскакивающих из–под дворовой арки.
Их было пятеро или шестеро, и, подняв вдруг отяжелевшее тело «бабетты», я, не прицеливаясь, дважды выстрелил в том направлении.
Я не старался попасть, я лишь радовался, что пока совсем не чувствую боли, и когда в меня начали как бы тыкать железным прутом, то я вспомнил вдруг растерянную физиономию Гансика.
Как он падал за холодильник, утаскивая за собой полотенце.
И какое при этом у него было беспомощное лицо.
И я подумал, что это, наверное, справедливо.
Жизнь за жизнь.
Это, наверное, справедливо.
А затем прут ударил меня прямо в глаза, и — все исчезло…
18. И Н Т Е Р М Е Д И Я — 3. Я Б Л О К О З Е М Н О Е.
Клаус перебежал мутные железнодорожные рельсы, отражающие, казалось, такое же мутное неопределенное небо, набухающее рассветом, и упал возле насыпи, которая еле–еле охватывала дерево шпал желтоватой кремнистой щебенкой. Земля была твердая и колючая от насыпавшейся шероховатой гари, и пахла она — тоже гарью: пережженным углем и душностью креозота, которым, вероятно, были пропитаны шпалы, но даже этот резкий специфический запах не мог заглушить лекарственной одури валерьянки, шибающей в нос и чувствительно отдающейся в горле сладковатым угнетающим привкусом. Ею наполнен был воздух, еще несущий в себе ночную