Девять принцев в Янтаре стр. 85
на голову и провозгласил:
— Я короную себя, Кэвина, короля Янтаря!
Корону сорвали и положили на подушку. Меня несколько раз сильно ударили по спине. По всему залу прокатился шепоток.
— А теперь возьми ее и попробуй еще раз, — сказал Джулиэн. — Протяни ее Эрику.
Последовал еще удар.
— Хорошо, — я чувствовал, как промокает рубашка.
В этот раз я швырнул корону изо всех сил, надеясь выбить Эрику глаз.
Он поймал ее и улыбнулся, как будто заставил меня сделать то, что было ему нужно.
— Благодарю. А теперь слушайте меня, все присутствующие и те, кто слышит меня в Тени. В этот день я принимаю корону и трон. Я беру в свою руку скипетр королевства Янтаря. Я честно завоевал этот трон, и я беру его и сажусь на него по праву моей крови.
— Лжец! — воскликнул я, и тут же чья-то рука зажала мне рот.
— Я короную себя, Эрика Первого, короля Янтаря.
— Да здравствует король! — трижды прокричали придворные.
Затем Эрик наклонился и прошептал мне на ухо:
— Твои глаза видели самое прекрасное зрелище за всю твою жизнь… Стража! Уведите Кэвина в кузницу, и пусть ему выжгут глаза! И пусть он запомнит все великолепие этого дня как последнее, что он видел. Затем киньте его в самую глубокую темницу, самое заброшенное подземелье Янтаря, и пусть его имя будет забыто!
Я сплюнул и был избит.
Я сопротивлялся на каждом шагу, пока меня волокли из зала. Никто не смотрел на меня, когда меня выводили, и последнее, что я помню, это фигуру Эрика, сидящего на троне и раздающего улыбки и милости окружавшим его придворным.
То, что он приказал, было со мной сделано, но милостью богов я потерял сознание, не дождавшись исхода.
Я не имею ни малейшего представления, сколько времени прошло с тех пор, как я очнулся в полнейшей черноте от страшной боли в голове. Возможно, именно тогда я произнес свое проклятие, но, может, и в тот миг, когда опустилось раскаленное добела железо. Не помню. Но я знал, что никогда Эрику не суждено спокойно сидеть на троне, потому что проклятие принца Янтаря, сказанное в слепой ярости, всегда сбывается.
Я драл солому в полной темноте моей камеры, кричал, но слез не было. Это было самое жуткое. Затем — только вы, боги, и я знаем, как это было нескоро, — ко мне пришел сон.
Когда я пробудился, боль осталась. Я поднялся на ноги. Я попытался установить размеры своей тюрьмы. Четыре шага поперек и пять вдоль. В полу была дыра для нужды, в углу лежал соломенный матрас. Под дверью была небольшая щель, а за щелью — поднос, на котором лежал черствый кусок хлеба и стояла бутылка воды. Я поел и напился, но это не прибавило мне сил.
Страшно болела голова, и на душе было неспокойно.
Я спал столько, сколько мог, и никто не приходил навестить меня. Я просыпался, шел на противоположный конец камеры, находил наощупь поднос и ел, если находил еду. Я спал столько, сколько мог.
После семи снов боль из глазниц ушла. И я ненавидел моего брата, который стал королем в Янтаре. Лучше бы он убил меня.
Я попытался представить, что сказали об этом остальные, но придумать ничего не