Девушка-праздник стр. 46
ухаживала, старалась шутить, как можно больше отвлекать разговорами на нейтральные темы.
– Дашка, давай, что ли, в города поиграем? – бодро предлагала сестра.
– Улан-Удэ, – сразу высказалась Дарья.
– Почему Улан-Удэ? – рассмеялась Катька.
– Там сейчас хорошо, холодно и просто чтобы ты отстала.
– Ну надо же чем-то занять твои мозги! – тормошила ее сестра.
– Почитай вслух политэкономию, я засну сразу же, – выдвигала вариант Дарья.
Ей было нестерпимо жарко, она плавилась под гипсом, и, хоть боли сильной не чувствовала, все тело ныло и стонало. Ей было тошно, немного страшно, и она вредничала.
Через три дня Дарью перевели из интенсивной терапии в реабилитационную палату, в которой лежали еще две женщины. Власов по телефону настаивал на одиночных больничных «апартаментах», но она отказалась: зачем, так веселее будет.
Ей назначили другой режим обезболивания, и вот тут-то пришла и закрепилась надолго дикая боль, такая, что порой темнело в глазах и зубы скрипели. Даша терпела, старалась бороться, не замечать и все порывалась двигаться, переворачиваться, ну хоть садиться для начала.
Власов звонил, как и обещал, каждый день, первый раз через двадцать минут после того, как ее перевезли в другую палату:
– Ну, как ты там?
– Как попавшая в аварию, – пробурчала она.
– Капризничаешь? – понял Власов.
– Жарко, тошно, танцевать хочется, – пожаловалась Дашка.
– Завтра там у вас видео поставят, смотри комедии и мультики, отвлекайся.
Он звонил по два раза в день, знал расписание ее процедур и режим дня. Они разговаривали недолго, иногда Даше приходилось прилагать огромные усилия, чтобы Власов не услышал боли в ее голосе. Он все рвался приехать, но никак не получалось, а Дашка только радовалась этому обстоятельству.
Ей совсем не хотелось, чтобы он видел ее такую – больную, некрасивую, терзаемую болью, с искусанными губами. Она бы и Катьку отослала от себя, но сестра слышать не хотела ничего об этом, и они даже немного поругались.
День на пятый после перевода ногу с вытяжки сняли, и Дашка старалась хоть как-то двигаться под возмущенные Катькины причитания и молчаливое одобрение Антона Ивановича.
Она плохо спала ночами, когда приходила самая трудная, грызущая, изматывающая боль. И тогда начинала перебирать воспоминания, убегая и прячась в них от страха, от тяжелой боли и накатывающей волнами безысходности.
– Дашка, я не успеваю к началу! – позвонила ей Катька, когда прозвенел уже третий звонок, приглашающий зрителей в зал. – Тут неожиданно такой снег повалил, движение встало! По «Авторадио» сказали, что стоит вся Москва! Я, если выберусь из пробки, наверное, домой поеду!
– Езжай! – недовольно пробурчала Дарья. Она бы и сама с удовольствием поехала домой!
Но Катька, сестра дорогая, ей плешь проела этим спектаклем, уговаривала, билеты заранее доставала. И Дарья, с утра одевшись в вечерний наряд, прихватив с собой туфли к нему, прямо с работы отправилась в театр.
Поддерживая в себе недовольство, спектакль не оценила в должной мере, немного посмеялась в особо удачных местах, а ближе к концу первого акта совсем уж притомилась от шумного и перенасыщенного действия на сцене и пошла в антракте в буфет в надежде выпить чаю.
Долго выбиралась со своего места – кто-то затормозил движение в конце ряда, и все стояли и ждали – и, добравшись в буфет, обозрев очередь, решила, что бог с ним, с чаем,