Девушка, золотые часы и все остальное стр. 3
силуэтом на фоне окна — окна величиной с теннисный корт, — а дальше был океан, розоватый в закатном или рассветном солнце. Голые загорелые плечи под светлыми волосами излучали теплое персиковое сияние.
Атлантика, подумал он. И время тут же встало на свое место. Если он во Флориде, солнце ему сейчас видно рассветное.
— Вы Шарла, — осторожно проговорил он.
— Конечно, милый Кирби, — отозвалась она, и голос ее звучал на грани смеха, — я твой новый добрый друг Шарла.
Мужчина сидел слева от Кирби, плотный лощеный мужчина, в прекрасно сшитой одежде, хорошо подстриженный, с маникюром.
— Болтушка Шарла, — усмехнулся он.
— Я разве болтушка, Джозеф?
— Ну слушать ты тоже умеешь.
Кирби наводил порядок в голове. Шарла, Джозеф, Атлантический океан, рассвет. Возможно, сейчас утро субботы. Погребальная служба была в пятницу в одиннадцать. Совещание с адвокатами — в два часа пополудни. А пить он начал в три.
Он осторожно повернул голову и оглядел пустой бар. Бармен в белой куртке стоял под призматическими лампами, побледневший от солнечного света, сложив руки на груди и свесив голову.
— Разве такие места открыты на всю ночь? — поинтересовался Кирби.
— Нет, конечно, — ответил Джозеф, — но здесь реагируют на небольшие денежные подарки. Как символ дружбы и расположения. В час официального закрытия, Кирби, вы еще много чего хотели сказать.
Вдруг у него появилось ужасное подозрение.
— А вы… вы не журналисты какие-нибудь или кто-то в этом роде?
Оба расхохотались.
— О нет, мой милый, — успокоила его Шарла.
Ему стало стыдно.
— Дядя Омар… он всегда страшился огласки. Нам приходилось быть очень осторожными. Он платил фирме в Нью-Йорке тридцать тысяч долларов в год, чтобы его имя не появлялось в газетах. Но люди постоянно совали свои дурацкие носы. Подхватывали какой-нибудь крошечный слушок об Омаре Креппсе и раздували огромную историю, а дядя Омар ужасно злился.
Шарла накрыла его руку своею, легонько сжала.
— Но, милый Кирби, теперь это не имеет значения, верно ведь?
— Да, пожалуй.
— Мой брат и я не журналисты, разумеется, но ты бы мог поговорить с журналистами. Пусть мир узнает, как мерзко он с тобою поступил, как отплатил за твои годы бескорыстной преданности.
Это прозвучало так, что Кирби чуть не расплакался. Но честность не дала ему промолчать.
— Ну не такой уж бескорыстной. Когда у дяди пятьдесят миллионов, о них просто невозможно не думать.
— Но вы рассказали нам, как уходили от него много раз, — заметил Джозеф.
— Но я всегда возвращался, — вздохнул Кирби. — Он говорил мне, что я ему необходим. Для чего? У меня и жизни-то своей не было. Сумасшедшие поручения во всех концах света. Одиннадцать
лет я так жил, сразу после колледжа поступил к нему на службу.
— Мы тебе сочувствуем, милый, — с надрывом проговорила Шарла. — Столько лет преданности.
— А потом, — мрачно добавил Джозеф, — ни цента.
От яркого рассветного солнца Кирби стало больно глазам. Он зевнул, опуская веки. А когда открыл глаза, Шарла и Джозеф уже стояли. Джозеф подошел к бармену. Шарла тронула Кирби за плечо.
— Идем, милый. Ты очень устал.
Он пошел за ней, ни о чем не спрашивая, в стеклянные двери и по большому незнакомому фойе. Когда они были в десятке футов от лифта, он остановился. Она вопросительно посмотрела на него. Ее лицо было