Динамит пахнет ладаном стр. 103
самое время в заводской конторе объявиться да все улаживать как-нибудь. Или по телефону, или через посыльных, но он там где-то поблизости! Там он, там. А где он, там и она.
— Вот что, надоели мне наши дискуссии, — заявил Тихомиров. — Неволить не стану. Считаешь нужным, поезжай. Гочкис даст тебе людей. Я же остаюсь на переговоры. А ты там не задерживайся. Потому что не сегодня так завтра снова начнем возить. Нам всего-то две ходки и осталось! Нет, Мэнсфилд должен понять, что отступать некуда…
«Ничего он тебе не должен», — хотел ответить ему Захар, но, как всегда, промолчал.
Тихомирова он относил к числу «студентов», а Мэнсфилда — к делягам. Студенты верят в силу разума. Им кажется, что любого можно убедить, если правильно построить цепь доказательств. А деляги верят только в то, что могут пощупать. И все доказательства отскакивают от их медных лбов, не оставляя ни малейшего следа.
Да, у Мэнсфилда была своя выгода в сделке, он освобождал склады от залежалого товара, который, к тому же, опасно хранить у себя. Но выгода лежит на одной чашке весов, а на другой — риск. И настоящий делец постоянно следит за стрелкой своих весов, куда она показывает. Как только риск начнет перевешивать — стоп машина, обратный ход. Ну и что с того, что сорвется поставка? Ему и горя мало. Пусть выставляют неустойку, он, так и быть, рассчитается. А вот если в газетах начнут склонять его имя в связи с русской террористкой — это уже не шуточки. Захар знал, что Мэнсфилд собирается участвовать в каких-то выборах. Знал он и то, как местные деляги относятся к политике. Да они готовы были без штанов остаться, лишь бы пролезть в нее! Так что от Верки Муравьевой, может быть, зависело, чья задница займет кресло в сенате, Мэнсфилда или еще чья-нибудь…
— Строишь наполеоновские планы? Ну, и каковы же они, могу я узнать? — осведомился Тихомиров, по-своему истолковав затянувшееся молчание Гурского.
— Мои планы всегда одинаковые. Затаиться и следить. И — кто кого пересилит. Главное — выдержку иметь, вот и все мои планы.
Он не кривил душой. Чтобы убить человека, надо просто выдержать, не поддаться порыву, перетерпеть. Надо пересилить себя.
Сколько раз ни посылали его на ликвидацию, он всегда действовал одинаково. Сначала расспрашивал, долго и въедливо, пытался все разузнать, до мельчайших подробностей. Потом проверял то, что удалось выведать — и оказывалось, что почти все сведения неверные. Проще было бы с самого начала разведывать самому. Но Захару хотелось вовлечь в дело тех, кто его на это дело посылал. Рассказывая о приговоренном, они все сильнее ощущали свое соучастие, и понемногу тяжесть будущего убийства начинала на них давить сильнее, чем на Захара. А ему только это и требовалось. Он становился просто инструментом в их руках. А инструменту ни размышлять, ни переживать не полагается.
Сейчас же он сам себя отправлял на дело. Никто не поручал ему убить этих двоих беглецов. Он сам решил, что им не жить. Муравьеву, положим, приговорил не он. А вот Орлов… Своей изворотливостью, неуловимостью, одним своим существованием он причинял Захару душевную боль. Дважды вышел живым из-под динамитных взрывов. А что в Колорадо учинил? Это ж кому рассказать —