Диомед, сын Тидея. Книга первая стр. 96
– руки выше, подбородок вверх, и пятками, пятками...
– Косса-косса-косса-хай! Косса-косса-косса-хай!
...Сфенел слева, дядя Геракл – справа (топнет – холм качается). Круг протанцевали – меняемся. Теперь справа Фоас, а слева – Лихас. Пришел-таки!
– Косса! Хай!
Три круга – и к костру. А там уже чаша со злым молоком.
Ждет!
– Отец не хочет, чтобы в Этолию приходили чужие войска. Мы не любим ахейцев. И эпиротов не любим. Мы сами добудем тебе престол.
– Но ведь сейчас мир, Фоас!
– Мы скоро с тобой вырастем, родич Диомед. Вырастем, взрослыми станем, воинами станем. Мы вырастем, а мир состарится!
...И снова – в круг! Голову выше, выше
руки. А где-то совсем рядом звенит медь, мечи бьют о щиты, как когда-то на Крите, когда маленький Зевс плакал. Куреты не признают музыки, не держат флейт и лир, они любят только звон меди, боевой меди...
– Косса-косса-косса-хай! Косса-косса-косса-хай!
В лицо смеется Селена, и я вспоминаю Светлую. Увидела бы она меня сейчас! Теперь я уже – не мальчишка.
Я – взрослый!
Злое молоко растекается горячим огнем, в ушах гремит медь, а ночь все не кончается, не кончается....
– У тебя бывают приступы, племянник? Огонь перед глазами? Или вода?
– Вода, дядя Геракл. Вроде как река. Но откуда ты?..
– Знаю. И, к сожалению, слишком хорошо... Я научу тебя, что делать. Болезнь не уйдет, останется с тобой, но ты ее победишь. Это будет трудная битва. Может быть, самая трудная в твоей жизни...
...Все кружится, и мы кружимся, и Луна-Селена, и холм с алтарем, и бородатые белозубые лица. Кружится, кружится, кружится...
– Косса-косса-косса-хай! Косса-косса-косса-хай!
А у Сфенела его репка еще больше стала! Это потому что волосы срезали. И еще у него борода выросла. Молочная.
– А я, Тидид, вот чего сделаю. Я родичам скажу, что не буду на девчонке жениться. Ну ее! Вот Фивы возьмем – тогда и женюсь. Правильно?
– Правильно! Слушай, Капанид, а чего это у тебя с тетей Деянирой было?
– Косса! Хай!
СТРОФА-IЭто что-то маленькое было. То ли кратер, то ли амфора на ножке (критская, с осьминогами). Как раз посреди прохода.
– Тр-р-р-ах!
Ну, Капанид!
Теперь замереть, застыть. Вдруг не услышат? Стражник далеко, у входа, да только дверь-то открыта! (Они, стражники, то есть, дверь в этот подвал не запирают. Потому как за вином сюда ходят. На то и весь расчет был.)
– Эй, кто там? Эй!
Услыхали! У-у, Дий Подземный!
– Это я... Сандалий развязался. Ремешок! – виновато бубнит Сфенел.
Шептать он не умеет. Голос такой.
– Да это крысы, господин десятник!
– Крысы? А ну, Ликоний, задница ленивая, проверь!
Попались!
Попались? Ну уж нет!
Из окошка, что на задний двор ведет (узкое, еле пролезли) не свет – полумрак. Луна-Селена вот-вот за холмы нырнет, утро скоро...
– Слева пифос. Прячься!
– А-а... А ты?
Отвечать нет времени. Дверь скрипит, в щель огонь факельный рвется... Только бы Капанид в горловину пролез. Вырос он за последний год! Ему, как и мне, тринадцать, а на все шестнадцать выглядит. Во всяком случае, на пятнадцать – точно. Я тоже подрос, но, конечно не так. Поэтому в горловину (второй пифос, такой же, справа оказался) пролажу сразу. Теперь дыхание затаить.
Замереть...
Шаги – тяжелые, грузные. Совсем рядом, близко. В глаза –