Диомед, сын Тидея стр. 264
голубчиками голубятню устроил?!!
Никогда я так на друга своего лучшего не орал. А что поделаешь?
– А... А делать чего? – моргает в ответ Сфенел-голубятник. – Тут же нечего делать, Тидид!
– Нечего? – взъярился я. – Яму вырыть! Собственным приапом! Вырыть – потом зарыть. И так – сорок раз, понял?!
– Есть...
Оглянулся Капанид, края ямы будущей намечая. Пискнул испуганно толстозадый Деипил-голубчик. Покачал я головой:
– Ладно, басилей. Яму пока отставить. Собери всех, кого трезвым найдешь. В моем шатре. Сейчас!
* * *
Аяксы – Теламонид и Оилид, Асклепиады – Махаон и Подалирий, Патрокл с малышом Лигероном. Ну, и мои богоравные басилей, конечно... Мало трезвых оказалось!
Жарко
в шатре. Душно. И не от зноя полуденного – от разговора.
– Да понимаю я, ребята! – гудит Аякс-Большой. – Рассобачились все, сам вижу. Я к Агамемнону ходил, так меня даже не пустили. Занят, говорят, Агамемнон. Думает сильно...
– Каждый вечер думает, – кривит узкий рот Оилид Локриец. – А с утра похмеляется, богоравный! Так что ты, Тидид, к нему сейчас не ходи – без толку.
– В лагере уже болеют, – негромко замечает Махаон Асклепиад. – Чего удивляться, если такая грязь вокруг? Скоро мы все перемрем без всякой Трои.
Переглянулись братья-целители, вздохнули, на меня поглядели. А что я? Хотел всей толпой к носатому заявиться, так ведь он занят... думает.
– Ребят надо взбодрить, – предлагает невозмутимый Патрокл.
– Яму вырыть, – соглашаюсь я, на смущенного Капанида поглядывая.
– Почему – яму? – удивляется Аякс-Большой. – Давай, Тидид, я твой лагерь штурмом возьму! А потом ты – мой. А потом – все по очереди! С деревянными мечами, понятно...
Неплохая мысль у бычка! На день-другой поможет. А потом?
– Все-таки поговорю с Агамемноном, – решаю я. – Пьян будет – похмелю на месте. Надо уже завтра отправлять корабли...
– А завтра не получится, дядя Диомед! – весело перебивает меня малыш Лигерон. – Не получится! И знаешь, почему? Не знаешь? И вы не знаете?
Радуется малыш – озадачил дядей. Даже Патрокл удивленно глядит.
– А потому не получится, – важно сообщает Лигерон, – что я жениться буду. На девчонке жениться – на дочке Носача. За ней сейчас дядя Одиссей поехал. Вот я женюсь – и поплывем!..
Тишина в шатре – пришибленная такая. Словно каждому из нас на голове амфору разбили. Пустую.
– По Авлиде слух прошел, – наконец вздыхает кто-то. – Наш Атрид с ума сошел.
– Всей Авлиде пропадать – будем свадебку играть, – соглашаются с ним.
Золотой стеной стояли хризосакосы – как тогда, у ворот Лариссы. Не пройдешь, не пробьешься.
– Не велено! Не велено пускать!
Я все-таки прошел – и не такие крепости брали. Красный шатер Агамемнона – не Хаттуса, не Аскалон.
– Не велено...
Это в спину – тупой стрелой по панцирю.
– Кого там гарпии?!.
А вот это уже в грудь. Но тоже – скользящим.
– Я же приказал никого не!..
Громыхнул гром – недогремел. Вместо грома – вздох тяжелый. Замогильный, затартарный.
– Тидид, ты? Слушай, давай выпьем!..
...Пустые бурдюки, полупустые, полные, кратер перевернутый, на полу чаша золотая, рядом – амфора критская с осьминогами, еще одна чаша на скамье – серебряная. Крепко думает богоравный ванакт микенский. Даже не разбавляет!
– Давай вып...
Похмелить? По-аргивянски – правой в челюсть, а после по-куретски – левой в ухо? Так не затем вроде шел...
– Наливай, – вздохнул я. – Только