До Берлина - 896 километров стр. 24
Было шестьдесят пять, шестнадцать потерял, а сейчас вот по туману прибывают, — сказал, а потом добавил: — Эк вы не вовремя. Какие уж тут корреспонденции. Тут не писать, а воевать надо.
По тягучему выговору с упором на «о» мы сразу угадали в нем уральца.
— ТОчнО, из-пОд самОй, из-пОд гОры МагнитнОй, — подтвердил он.
Он отчетливо себе представлял, что маленький плацдарм завислинского берега станет костью в горле для немецкого командования. Можно было не сомневаться, что оно отдает себе отчет, чем грозит ему этот участок пустынного берега. Весь день работала над этим плацдармом авиация, рвались мины, но штурмбатовцы так умело закопались, что выбить, сбросить их в воду не удалось. Рассказывая о пережитом дне, маленький загоревший человек с худым, нервным и все-таки чисто выбритым лицом, непрерывно куря, всякий раз прижигая новую папиросу от той, что была уже докурена, все время будто успокаивал нас, корреспондентов, неожиданно свалившихся ему на голову.
— …Мины противная вещь, но все-таки ничего, зарываются в песок и осколки не летят. Его авиация, конечно бы, из нас фарш сделала, но вы знаете, сам Покрышкин нас прикрывает. Ох, здорово воюет. Орел. И ребята у него прямо соколы. Между прочим, наш, уральский парень. Шестерых за день вот тут над Вислой сбили. Развиднеет, и увидите — из воды хвост торчит со свастикой, вот тут, рядом.
— Покрышкин один столько сбил?
— Я не говорю — один. Его ребята. Это точно. А там поди разбери, в какой машине именно он сидит. Немцы, те как-то различают. Наземный наблюдатель у них кричит по радио своим пилотам: "Ахтунг, ахтунг! Покрышкин!.."
В этот час одетая туманом Висла дремала. Порой становилось до жути тихо, и лишь лягушки надрывались в плавнях на той, на нашей стороне. Туман одеялом покрывал реку, берег, а выше мерцала лунная синева, как бы сотрясаемая огнями осветительных ракет: желтых — наших и белых — немецких.
Разведя подкрепление по стрелковым ячейкам, проверив караулы, наш уралец передал командование начальнику штаба батальона, тоже старшему лейтенанту, отправил на тот берег боевое донесение в кроки артиллерийских целей. Только после этого залез в блиндаж — тесную земляную нору, вкопанную в берег, где мы с Крушинским ерзали на соломе, тщетно пытаясь уснуть.
Кажется, что полагалось бы сделать этому человеку, пережившему здесь, на этом плацдарме, такие сутки? Конечно же, спать. А он осторожно пополз мимо нас в глубь блиндажа, засветил карбидную лампочку и, к великому нашему удивлению, вытащив из-под подсумка какую-то книгу с оторванным переплетом, стал читать. Да, именно читать, сосредоточенно, умиротворенно, как будто был он
в библиотеке за освещенным столом, а не лежал в земляной норе на крохотном клочке земли, отгороженный от своих широкой рекой.
Это было так странно, что, отогнав дрему, мы из своего угла наблюдали за ним. И мы видели, как по мере чтения его нервное напряженное лицо, испещренное тонкими морщинами, как бы отходило, разглаживалось, и он молодел, обретая свой истинный возраст.
Читал он примерно с час. Потом оторвал глаза от стравил. Задумался. Вздохнул. Убрал книгу в полевую сумку, прилег на соломе и закрыл глаза. Но уснуть ему не удалось. Противник обрушил на пятачок концентрированный минный удар. Наша артиллерия ответила с того берега.