Дочь седых белогорий стр. 308
тут запахи, как не эти? Ну, разве что, может, мыши в корневище носятся. Лето всё-таки, только успевай плодись.
Успокоился, опять вернулся в реальность. А к нему прямой вопрос. Семён спрашивает, может, видел случайно, где в тайге братьев Вороховых? Поддавшись порыву чувств, развязав язык, Загбой и отвечает правду, хотя и несколько туманную:
– Отнако, там, – кивнул он головой вверх по реке. – На олене день ехать. Три перевала.
Но тут же, как будто спохватившись, прикусил язык, понял, что сказал лишнее, поправился:
– Слет вител. Ногу коня. В железо копыто одето. И олочи, как у Ивана. А может, и не он, кто другой хоти. По траве, не понять…
– Да как не понять-то? – подхватил Семён. – Они, точно! А куда пошли?
– Моя след не тропи, не знай, – сухо ответил охотник.
– Да как не знаешь! Знаешь ведь, верно? Да ты не бойся нас, мы люди свои, никому ничего не скажем! – попытался разговорить Загбоя Петро. – Мне бы встретиться с ними, поговорить.
Но молчит охотник, только головой кивает да однообразно толмачит, что видел только след, и всё тут. Как ни пытались старатели разговорить эвена, ничего не получилось. Был бы спирт, тогда да. А так – упёрся на своём: не знаю и точка!
Так и легли спать ни с чем. Один лишь Загбой о своём думает: «Спрошу у Егора, надо Петро позвать, так приведу. А нет, пусть не обижается».
Проснулся Загбой, как всегда, с рассветом. Посмотрел вокруг, старатели спят мёртвым сном, никто и не думает подниматься. Храпят в четыре голоса, аж кусты трясутся. А на горе медведь хрюкает, откликается: кто кого громче. Только подходить боится, различает, что это люди и ничего доброго они ему дать не могут.
С вершины реки плывет прохладный туман – к хорошей погоде. Бирюзовое небо отражает своей чистотой и непорочностью. Вершины гольцов оплавились золотом, там уже гуляют тёплые разливы яркого солнца.
Над водой порхают кулики. Где-то далеко, у острова, призывая к себе глупую молодь, тревожно кричит утка. Проворно прошивая ветви деревьев, суетятся неугомонные вьюрки, мухоловки. В глубине кедрача перекликаются рябые дрозды.
Загбой встал, подживил тлеющий костёр. Взял холодный чайник, сходил за водой, подвесил его над огнём. В ожидании, пока закипит, решил сходить к чуму. Оттуда, с пригорка, хорошо видно пасущихся оленей. Сбивая просохшими олочами рясную росу, пошёл вверх по тропинке. Услышав его движение, из-под стволов кедров приподняли настороженные головы собаки, для порядка подали голос. Охотник негромко ответил одобряющим приветствием. Чирва и Илкун вскочили, побежали навстречу, возбуждённо чихая, закрутились у ног.
Из чума выглянула заспанная Ченка, посмотрела на отца и опять скрылась под шкурами. Тут же послышались негромкие голоса: Дмитрий что-то спросил у девушки, та коротко ответила.
Эвенк прошёл за бараки, внимательно посмотрел на заливные луга, пересчитал оленей, удовлетворённо хмыкнул себе под нос, повернувшись, пошёл назад. От чума его окликнули. Загбой остановился, вернулся, подождал Дмитрия. Русский, босой, без рубахи проворно выскочил к нему на улицу и более чем приветливо протянул руку:
– Здравствуй, дорогой Загбой Иванович!
Охотник промолчал, но ответил крепким рукопожатием.
– Я вчера немного погорячился. Ты меня извини уж… Так получилось, – заминая слова, продолжил Дмитрий. – Не хотел я так… Давай-ка лучше покурим, – и услужливо выдернул кисет.
Загбой улыбнулся