Дочь седых белогорий стр. 378
рядом с собой на землю, взяла рукой головку чеснока. Никто ничего не успел сказать, как она, не очищая луковицу, затолкала её в рот и раскусила острыми зубами. Окружающие в изумлении замерли в ожидании происходящего, а она, ещё не разобравшись, громко захрустела набитым ртом. Однако через мгновение выкатила глаза, широко открыла рот, замерла медведем, случайно наступившим на осиное гнездо. Тут же, спохватившись, выплюнула горечь на землю и, отчаянно хватая ртом воздух, зашептала:
– Ой, бое. Какой некароший сеснок. Горький, как спирт. Рот жжёт костром. Сушит смолой. Не путу, отнако, польсе кушай его. И доське не там. Помрёт, как старый Годун.
Все дружно засмеялись и поочередно стали показывать, как надо есть чеснок. Но она отчаянно замахала руками и отскочила от стола:
– Спирт наливай. Сеснок не надо…
После непродолжительной трапезы, развязав языки, заговорили о наболевшем. Егор долго и обстоятельно рассказывал о своей жизни зимой с эвенками, о нападении шатуна на Григория, об охоте на зверя, о том, как Загбой отрезал и залечил ему ногу. При этом он всё время с благодарностью смотрел на свою спасительницу, давая понять, что главная роль в продолжении его жизни принадлежит только Ченке.
На щедрые похвалы русского молодая мать реагировала совершенно безразлично, как будто спасение человека для неё было всего лишь очередной добычей пышнохвостой белки. Но, в свою очередь, уже приняв излишнюю дозу спиртного, пьяно залопотала о том, как крёстный люча вместе с ней рожал маленькую Улю.
Говорили долго, рассудительно, внимательно выслушивая Егора и вставляя скупые фразы новостей Покровского прииска. Было видно, что для старателя дорого каждое слово брата и племянника о доме, где он не был уже целый год…
Больше всего говорил Филя. Максим, склонив голову, задумчиво смотрел куда-то в одну точку. Вспоминая отца, он был далёк от окружающих. Ченка преподавала Лизе первые уроки материнства. Она быстро пеленала Улю в мягкую заячью шкурку, для присыпки проворно растирала руками в пыль труху гнилого пня и выстилала дно зыбки гусиным пухом. При этом она так небрежно обращалась со своей дочерью – крутила, вертела, переворачивала, бросала в воздухе, – что девушка едва не вырвала младенца из рук пьяненькой матери. Казалось, что на такое обращение Уля должна была закричать, заплакать, проявить хоть какой-то протест. Но этого не случилось. Ребёнок оставался спокойным. Более того, она сладко посапывала и растягивала тоненькие губки в улыбке. Может быть, потому, что во рту мусолила кусочек сала. А может, радовалась прикосновению материнских рук.
По окончании короткого, но поучительного урока Ченка звонко чмокнула дочку в смуглую попку и мечтательно, стараясь привлечь всеобщее внимание, проговорила:
– Эко, доська! Отнако, скоро отес Тима прихоти. Месте шить путем. Тайга хотить путем. Сополь, белка бить. Рыба ловить. Карашо, отнако, путет!
Филя как будто на змею сел! Вскочил, лицо вытянул, покраснел и разом выдохнул:
– Во, братуха, чуть не забыл сказать. В Покровском знаешь, кого видел?
– Кого? – приподняв на него осоловевшие глаза, протянул Егор.
– А вот этого самого, его. Дмитрия. Ну, того мужика, что прошлой осенью здесь был, когда свадьбу гуляли.
– Купца, что Ченке ребёнка нагулял?
– Ну, его самого.
– И что? – насторожился Егор.
– Дык как что… – ответил Филя и покосился на Ченку, которая, заслышав знакомое имя, замерла с