Дом в Порубежье (рассказы) стр. 56
или центра циклона, и что шкипер делает все возможное, чтобы уйти в подветренную сторону, прежде чем центр со своим ужасным Пирамидальным морем нагонит нас.
— Если нам не удастся убраться с его пути, — угрюмо заключил он, — вам вряд ли представится случай проявить то, что вы сфотографировали!
Я спросил у него, откуда ему известно, что судно находится прямо на пути вихря, и он ответил, что на это указывает то, что ветер не меняет направления и лишь усиливается, а также то, что барометр постоянно падает.
И вскоре мы вернулись на палубу.
Как я уже говорил, в полдень поднялось ужасное волнение, однако к четырем часа пополудни оно настолько усилилось, что по палубе на носу или корме было невозможно пройти, а в борт били волны весом в сотни тонн, сметавшие все на своем пути.
Все это время циклон так невероятно громко ревел и выл, что ни одно сказанное или выкрикнутое слово, даже в самое ухо, было невозможно разобрать, поэтому нам приходилось общаться при помощи знаков. Вот почему, чтобы немного отдохнуть от мучительного и выматывающего ветра и покурить, офицеры по очереди (то по одному, то по двое) спускались в кают-компанию.
Как раз во время одного такого «перекура» помощник и сказал мне, что вихрь циклона находится, вероятно, в восьмидесяти или ста милях от нас и что он приближается к нам со скоростью около двадцати узлов в час и что — при такой скорости, намного превосходящую нашу, — возможно, нагонит нас еще до полуночи.
— Неужели не удастся свернуть в сторону? — спросил я. — Хоть немного отвернуть и пересечь его путь чуть быстрее, чем мы идем сейчас?
— Нет, — ответил помощник и задумчиво покачал головой. — Волны, если мы предпримем такую попытку, снесут мачту и такелаж. В подобных случаях говорят «беги, пока не ослепнешь, молись — пока не лишишься дара речи!», — с каким-то жестоким отчаянием произнес он.
Я в знак согласия кивнул головой, ибо понимал, что это правда. После этого мы замолчали, а еще через пару минут поднялись на палубу. Ветер к этому моменту усилился и яростно трепал фок, но, несмотря на это, в тучах появился разрыв, откуда лился удивительно яркий солнечный свет.
Я взглянул на помощника и улыбнулся, ибо увидел в этом доброе предзнаменование, но он покачал головой, словно говоря: «Это не добрый знак, а знак, предвещающий еще худшее».
И он, как я вскоре убедился, был прав; ибо не прошло и десяти минут, как солнце спряталось, и прямо, казалось, над верхушками мачт повисли тучи — громадная надувающаяся паутина из черного пара, чуть ли не смешавшаяся с клубами пены и брызг. Ветер, казалось, крепчал с каждой минутой, завывая столь ужасно, что временами начинали ныть барабанные перепонки.
Так прошло около часа; судно бежало под двумя марселями, видимо, нисколько не утратив хода после потери фока, только, пожалуй, больше, чем прежде, зарываясь носом в воду. Около половины шестого в воздухе над нами раздался еще более громкий рев, столь мощный и страшный, что приводил в оцепенение и потрясал; и в то же мгновение ветер сорвал оба марселя с ликтросов, а также поднял с юта в воздух один из курятников, с неслышным грохотом обрушившийся на главную палубу. К счастью, не тот,