Донна Анна стр. 9
и наконец начал говорить захлебывающимся, галопирующим голосом:
— Мы привыкаем к покорности! Мы каждый божий день учимся одному — бессилию! Воет снаряд, летит в твою сторону — останови! Нет, бессилен! Падай, раболепствуй! А наша жизнь на передовой?.. Не смей выскочить даже по нужде, сиди, как подневольный арестант, в яме, выкопанной твоими руками… Погребены заживо, покорны, смирнехоньки! Как я хочу… Как я хочу показать им!.. — Галчевский дернул каской в сторону немца. — Черт возьми, показать как я могу не-на-ви-деть!.. — И вдруг продекламировал:
Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!
На дне окопа этот книжный пафос звучал фальшиво, Ярик Галчевский и сам, видно, почувствовал:
— Ах, ерунда! Кривляние от скуки. Он всю жизнь ел на серебре… Не ерунда одно!.. Ходить прямо, а не ползать на брюхе. Зачем они прилезли к нам? Зачем они меня выдернули из дома, не дали учиться дальше? Зачем заставляют волноваться мою мать? У моей мамы очень больное сердце… Не-на-ви-жу!
— Тебе надо отдохнуть, Ярик.
Он недоуменно поднялся, постоял молча секунду и произнес, спотыкаясь, с глухой дрожью:
— Ты сказал мамины слова… Точь-в-точь… Даже с маминой интонацией…
— «Василек»! «Василек»! — донеслось в трубку.
— Я — «Василек»!..
— Как самочувствие, «Василек»?
— Пока нормальное. Послезавтра спроси.
Дежурный-коммутаторщик при
штабе полка сочувственно рассмеялся. Переживу ли я свое завтра — бог весть.
— Я пошел… — Ярик полез из траншеи. Наверху он остановился. Просили известить каждого солдата: будет общая атака по Красной ракете. Мохнатов ракету кидает…
Я опять лишь кивнул в ответ.
— Если я упаду в этой атаке, то упаду головой вперед. Потому что не-на-ви-жу!
— Лучше не падай.
— Мне себя не жаль. Мне маму жаль. — И пошел легкими, какими-то путаными шажками.
Прогремела пулеметная очередь, грозная и равнодушная. Послушно ответил ей с той стороны немец-пулеметчик. Все в порядке, на нашем участке тихо.
А у Ярика сегодня даже походка непривычная, карусельная, как у пьяного.
Из степи донеслись скрип и позвякивание. По траншее из конца в конец полетели негромкие, приподнятые, почти ликующие слова: «Кухня!.. Кухня пришла!..»
— «Василек»! «Василек»!..
— Я — «Василек»!
— Двадцать девятого к телефону!
— Его нет, он впереди.
Двадцать девятый — лейтенант Мохнатов — сидит, как всегда, на своем командирском насестике, в пяти шагах от меня, чумазый мальчик с мочальной челкой из-под пилотки. Он прилип к биноклю, у него из кармана галифе торчит неуклюжая ручка средневекового пистолета — ракетница, заряженная красной ракетой.
Я решительно вру в трубку, что двадцать девятого нет на КП. Мохнатов слышит, не отрывается от бинокля.
Утром загудел, зашепелявил над нашими головами невидимый поток снарядов. За гребнем, где находилась птицеферма, раздались подвально-глухие удары. Позади нас, совсем рядом заквакали минометы новоявленного хозяйства Улыбочкина — «Крапивы» в телефонном обиходе. Немцы ответили: артиллерия через наши головы — по нашим тылам, из минометов и пулеметов — в нас. Каска падала усердней, чем всегда.
Вот тогда-то и началось единоборство лейтенанта Мохнатова с тыловым начальством.
— «Василек»! «Василек»! Двадцать девятого срочно!
И я послушно протягивал трубку:
— Вас срочно, товарищ лейтенант.
Он нехотя слезал со своего наблюдательного насестика, начинал разговор скучным голосом с шестнадцатым — комбатом Пухначевым:
— Никак невозможно, шестнадцатый… Убийство будет, наступления нет. У своих же окопов ляжем…