Дорога в мир живых стр. 64
нахожусь, нет связи с внешним миром. Толстые стены убивают любые звуки: сюда, наверное, не мог бы пробиться и грохот взрыва, не говоря уже о шорохе автомобильных шин по дорожке, повороте ключа в замочной скважине, хлопке, с которым закрывается входная дверь.Нет, я не слышу этого, но внутренним взором вижу все до мелочей. Я знаю, как выглядит этот дом, поэтому вижу настолько ясно, как будто следую по пятам за тем, кто сейчас появится на пороге.Вот он заезжает во двор, глушит двигатель, а потом вылезает из машины и закрывает за собой ворота. Возможно, перекидывается парой словечек с соседом или соседкой, улыбается, вскидывает руку в приветственном жесте. Он обаятельный, умеет быть милым и нравиться людям, несмотря на излишнюю сдержанность, – уж я-то знаю…Никто не подозревает, что у него есть двойное дно. Даже не дно, а черный подвал, населенный безобразными, уродливыми монстрами, – зловонное, жуткое место. Он надежно спрятал его от посторонних глаз, но мне, к сожалению, пришлось заглянуть в этот разлом.Не только заглянуть, но и остаться внутри.Поднявшись на крыльцо, он возится с замками, отпирает по очереди все три. Неужели никому, кто здесь, возможно, оказывается, не приходит в голову, что замков слишком много для тихого местечка, где не бывает краж и разбоев?Наконец он внутри дома. Тут ему уже не нужно носить маску, эти стены видели его всяким – и принимают таким, каким он уродился.Мне кажется, что он улыбается. Он всегда улыбается, когда хочет причинить боль. Наверное, его радует сама мысль о том, что зависимое от него человеческое существо в эту самую минуту задыхается от страха перед его появлением. Он чувствует этот страх, этот слепящий белый ужас, который волнами распространяется по всему дому. Я хотела бы не испытывать его, но ничего не могу с собой поделать – к такому невозможно привыкнуть, невозможно приучить себя не бояться.Надежно заперев за собой дверь, еще плотнее задернув шторы на окнах, сняв уличные ботинки и переобувшись в домашние тапочки, он направляется проведать меня.«Раз, два…» – считаю я про себя, и едва успеваю мысленно произнести «три», как он появляется в моей темнице.На нем пальто, в котором он сейчас ходит на работу. Шарф, брюки, а ниже – те самые тапочки. Полосатые, на мягкой подошве.– Добрый вечер, Нюся, – ласково говорит он. Я была права: его лицо светится улыбкой.Не могу отвести взгляда от его рук, от длинных кистей и тонких, по-женски изящных, пальцев.«Не Нюся!»– Скоро будем ужинать. Ты, наверное, голодна, – продолжает он, подходя ближе. – Сейчас я что-нибудь приготовлю, потерпи немного.Я дышу часто, как собака на жаре, и, слыша беспомощный, сухой звук своего дыхания, чувствую, как подступает паника.Он присаживается на корточки возле моего кресла, наклоняет голову.– Однако сначала нужно убрать за тобой. Видишь, как я забочусь о тебе, Нюся.«Я не Нюся!»Когда он поднимается, в руках у него бутылка, наполненная жидкостью, которая стекает из мочеприемника.– Надеюсь, ты хорошо вела себя, Нюся? Ты скучала по мне? Скажи!В голосе впервые прорезаются жесткие нотки. Они рвут фальшивую, показную ласку, которой, словно мягкой тканью, устланы его манеры и речь, и в прорехе показывается подлинное нутро.Холодное, жесткое чудовище. Бешеный зверь, опасный сумасшедший.– Я не Нюся! – слова вырываются помимо воли, прежде чем я успеваю остановить их.– Что? – спрашивает он, и лицо его
Переход на страницу