Дорогой отцов стр. 28
Алеша от Ивана Егорыча, наказывал побывать у него. Поедешь?
— Доведется проведать.
* * *Иван Егорыч пришел с завода сумрачный. Он молча сел к столу и задумался. Марфа Петровна понимала его с первого взгляда. Давно она не видела его таким удрученным, и Марфа Петровна чуяла, что не от работы он заугрюмился, а от чего-то другого, более важного. Он крепок сердцем, беду переживает молчком, а в особо трудные минуты только и молвит:
— Ничего, мать, бывало и хуже, да пережили. Переживем и это лихолетье.
Марфа Петровна, тревожась, спросила, не заболел ли он.
Иван Егорыч глянул на жену, и показалась она ему такой родной и близкой, — какой он, кажется, не знал ее за долгие годы, прожитые с ней в мире и добром согласии.
— На фронте, Маша, плоховато, — вздохнул Иван Егорыч. — Давай будем спать.
Погас свет, затихли шорохи. Иван Егорыч поднял повыше подушку и лег, но заснуть никак не мог. Он то и дело вздыхал, ворочался с боку на бок, вставал и опять ложился.
— Что с тобой, Ваня? — заботливо спросила Марфа Петровна.
— Ты еще не спишь? — удивился Иван Егорыч. — А ты спи, Петровна, спи. Войны впереди много. Ой как много, мать.
— Горюшко-то какое. Что же, Ваня, дальше будет?
Иван Егорыч не отозвался. Он думал все о том же, о чем спрашивала его Марфа Петровна. Потом, очнувшись, промолвил твердо и решительно:
— Работать будем. И жить, Маша, жить!
Шумно встал, поднял оконную светомаскировку. Лунный свет, проложив дорожку, бледно и мертво осветил комнату.
С улицы (послышались тревожные гудки заводов и волжских пароходов. Ночью они ревели много истошней.
— Никак опять прилетел, антихрист, — спускаясь с кровати, проговорила Марфа Петровна. — Это которая сегодня?
— Не считал. В убежище пойдешь?
— Пойду. Посижу малость.
В лунном небе бледнели лучи прожекторов и, сливаясь с голубизной ночи, скоро гасли. «Разведчики или бомбардировщики? А впрочем, не все ли равно?» В шуме и грохоте завода, когда голова и руки заняты делом, на душе относительно спокойно, а как только выйдет слесарь из ворот завода, так рядом с ним, точно тень двойника, идет, преследуя, все тот же вопрос. «Где же предел отступлению, где? Не время ли развернуться? Не пора ли громыхнуть народной силушкой?» Вернулся на кровать. Лежал с открытыми глазами, не пытаясь заснуть, зная, что все равно, сколько бы он ни старался, ему не унять мыслей.
Марфа Петровна пришла из бомбоубежища поздним утром. В условленном месте она ключа не нашла. «Неужели спит?» Она отворила дверь и с удивлением остановилась у порога, увидев Павла Васильевича с газетой в руках. Он положил на стол газету и снял очки.
— Павел Васильевич, — приветливо воскликнула Марфа Петровна. — Вот неожиданность. Спасибо, что не забываешь нас. А где Иван Егорыч?
Павел Васильевич удивленно развел руками.
— Никого нет, Петровна, — сказал он. — Вхожу, гляжу — никого. Дверь не заперта.
— Значит, ушел на работу. А я всю подушку изваландала в бомбоубежище, — пожаловалась Марфа Петровна. — Ни одну ночь не дает спокойно поспать, нечистый дух.
— Теперь так, Петровна. Теперь одно ухо спит, другое слушает. Один глаз на часах, другой на отдыхе. — Зорко оглянул комнату. — Как поживаете, Петровна?
— Как живем? Иван Егорыч по всему дню на работе пропадает, а Лена девушек санитарному делу обучает. Ты не торопишься, Павел Васильевич?