Дорогой отцов стр. 40
фашисты не пришли. Фашисты, дедушка, страшные?
Вошел Алеша с дымящейся кастрюлей.
— Обед готов. Садитесь, дедушка, — приглашал к столу Алеша. И к Машеньке: — Все говоришь? Ее не переслушаешь. Она у нас, дедушка, занятная.
Пообедав, Иван Егорыч послал внука за Дубковым. Павел Васильевич по дороге утомил Алешу расспросами: давно ли Егорыч сидит и скоро ли намерен отправиться домой; говорил ли он про него и что именно. Они давно не виделись, и встреча для них была приятна и желанна.
— Ну, что в Ростове? Что видел, что слышал? — спрашивал Иван Егорыч.
Павел Васильевич наклонил седовато-серую голову. Помолчал минутку и заговорил с досадой и огорчением:
— Обозлился народ до крайности. И слезы со злом, и во сне зубами скрипят, и дума у всех одна: заарканить супостата и дубасить его до последнего издыхания. — Помолчал. — До Воропоново шел по-сорочьи — прямиком. Заходил в балку, где кадеты хотели меня расстрелять. Посидел немножко, и так мне, Иван Егорыч, вдруг стало нехорошо, что я выскочил и пошел без оглядки.
Алеша стоял у раскрытого окна и внимательно слушал рассказ Павла Васильевича, а когда тот умолк, он спросил Дубкова:
— А кто вас, Павел Васильевич, спас от расстрела?
— Мой ротный командир. Вот посмотри на него. Гордись, Алеша, своим дедушкой.
— Ну, это ты зря, Павел Васильевич, — запротестовал Иван Егорыч.
Дубков вынул из кармана бутылочку, поставил ее на стол.
— Как мне хотелось породниться с тобой, Иван Егорыч. И тут тебе война. Нравится моему Сережке твоя Лена. Чую, вижу — дышать без нее не может, а я внука хочу от Сережки. Грешник, Сергея люблю больше старшака. Выпьем, что ли, по рюмочке?
— Спасибо, Павел Васильевич, воздерживаюсь, — равнодушно посмотрел на бутылку Иван Егорыч.
— Что так? — Павел Васильевич с удивлением посмотрел на друга. — И давно отрешился?
— После войны выпьем. За победу.
— А веришь в победу-то?
— В победу? — Теперь Иван Егорыч с удивлением глянул на Павла Васильевича. — А ты разве уже того…
— Нет, и я верю, Иван Егорыч, а скажи ты мне, почему все-таки наша армия отступает? В чем дело, Иван Егорыч, в чем?
— Не все будем отступать. Придет время, и остановимся. Я верю в одно: от Сталинграда не отступим.
— А вдруг да наши опять не устоят?
— А народ?.. А партия? А приказ Верховного Главнокомандующего?
— Есть такой?
— Есть, Павел Васильевич. Мороз по коже пробирал, когда нам читали этот приказ на партийном собрании. Грозный приказ. Народ, говорит, отвернется от армии, если она и дальше будет отступать. Вечным, говорит, позором покроется ее имя, если она не устоит против врага.
— Неужели так написано?
— Проклят, говорит, будет тот солдат, который без приказу покинет свой окоп, свою позицию и позорно побежит от врага. Таких, говорит, трусов надо расстреливать на месте без суда и следствия.
— Наивернейший приказ.
— Стоять, говорит, за землю нашу насмерть! Кто, говорит, отступит на вершок, тому голову с плеч. Ни шагу, говорит, назад!
— Ну, тогда конечно. Я, Ваня, одно дело себе придумал: проводником в армию пойду. Я все балочки в степях изъелозил до самого Ростова. Что ты мне на это скажешь?
— Умное твое решение. Командир разведки ты был отменный. Не сходить ли нам к товарищу Чуянову? Не предложить ли ему отряд из бывших красногвардейцев?
Дубкова как огнем обожгла эта мысль.
— Дельное