Дорогой отцов стр. 84
глянул на него. До кухни было не больше сотни шагов.
Алеша подался назад, отступил в трескучую пшеницу. «Бежать, — подумал он. — Но куда убежишь от пули?». Пригнулся. Затаился, отчаянно билось сердце. Послышался приглушенный кашель. «Идут. Зачем прятался, спросят враги. Шпионил? Расстрелять!» Алеша прислушался — тихо. Затаив дыхание, он попятился назад, в шумливую пшеницу. Скрывшись из виду, взмахнул косой и, торопясь, начал косить вымолоченную пшеницу, работой хотел замаскировать свою оплошность. Косил изо всех сил, ряд прокашивал во весь широкий мах и в каждое мгновение ждал грозного окрика. Он уже сделал немалый прокос, а фашисты не появлялись, грозно не окликали его. Алеше хотелось оглянуться и узнать, что там позади него творится. Обливаясь едучим потом, он все реже и короче делал взмахи косой. У него в груди уже хрипело, и каждая жилка трепетала от усталости и страха. Пройдет немного времени, и у Алеши дрогнут ноги, и он упадет, если не передохнет хотя бы несколько коротких минут. Выбиваясь из последних сил, Алеша, не бросая косы, шаг за шагом удалялся от вражеского лагеря. Он уже придумал нехитрые ответы на вопросы врагов, если попадет к ним в лапы. «Скажу, что по приказу немецкого коменданта вышел на работу». Приказ такой был, но мало кто исполнял его. Если и выходили в поле, то мало что делали, больше отсиживались в холодке. На окрики гитлеровцев зло отвечали: «От косы отвыкли. Хлеб убирали комбайнами».
Алеша в изнеможении опустился на сухую, потрескавшуюся землю.
Вокруг было тихо. Тишина стояла и над балкой. «Спят, — подумал Алеша. — А солдаты у кухни? Не заметили. Это показалось мне». Передохнув, Алеша привстал, посмотрел в сторону балки — никого. Шагнул в нескошенную пшеницу. Царапая руки о пересохшие стебли, пополз от прокошенной полосы. Полз долго, оставляя за собой примятую тропу в сухой, как порох, пшенице и ломкой, точно выжаренный хворост. В махонькой западинке, где было совсем глухо, Алеша залег, вытянувшись во весь рост. Как же хорошо было его телу, ощутившему покой. Усталость одолела его, и он скоро заснул.
Он не видел, как закатилось солнце, не слышал, как шумели в балке проснувшиеся немцы, не слышал, как они звякали оружием. Проснулся Алеша перед рассветом. Ему нестерпимо хотелось пить; у него обсохли и потрескались губы, внутри все горело от жажды. Он встал, осмотрелся: «Куда идти? Пить, пить». Алеша шагнул в сторону балки. Осторожно сделал шаг, другой, третий… Остановился, прислушался — ни звука. По его представлению, немцы должны быть далеко в стороне от него. Он видел их, они были у него на виду, а полз он долго, очень долго. «Спущусь потихоньку и напьюсь. За кустарником не увидят». Пошел смелее. И вдруг перед ним показался овраг. Алеша опешил. Он не знал, что в том месте, где он спал, был крутой поворот оврага в его сторону. В полной тишине неожиданно послышался храп спящего человека. Алеша отступил в пшеницу и затаился. Храп сменился мычанием. Подумалось, что спящий бредит.
Неподалеку послышался одиночный выстрел. Алеша плотнее прижался к земле. Светлел, румянился восток. Медлить было нельзя. «Как же напиться?» Позади Алеши что-то зашуршало. «Ветер?». Нет, предрассветного ветерка не было. «Но что ж в таком случае?». Шорох становился все ясней и ближе. Алеша повернул голову. Батюшки, куропатки. Одна, две, три, пять —