Дождь идет стр. 13
она покупательницу. — За шитье платишь столько же, а износу не будет…
Она, видимо, отмеряла, проворно натягивая материю, метр за метром. Метр был врезан непосредственно в прилавок. Штуку разворачивали. Сухой лязг ножниц, когда делался надрез, и треск разрываемой ткани.
— Больше вам ничего не требуется? Может, фартучки для ваших малышей? Я только что получила очень недорогие и на все роста…
Но нет! Видимо, у покупательницы денег было в обрез. Для меня покупательницы навсегда останутся простоволосыми женщинами, чаще всего в черном, с наброшенным на плечи шерстяным платком, с цепляющимися за юбку ребятишками, которые шепчут:
— Да стой же смирно! Вот скажу отцу…
В руке кошелек. Взгляд суровый. — Почем?
— Двенадцать су за метр, ширина восемьдесят… Пока в уме производится подсчет, губы не перестают шевелиться.
— А подешевле не найдется?
Видел я и таких, которые, уходя, бормотали:
— Посоветуюсь с мужем…
Почему это напомнило мне мадам Рамбюр с ее покупками, исполненную достоинства, печальную и не смеющую отвечать на призывы рыночных торговок, бабушку Альбера? Может, она тоже считала в уме? Матушка говорила: ведь у них почти нет денег. Значит, они бедные. И, обходя подряд прилавки, она все время подсчитывала, выискивая, что бы такое купить подешевле и в то же время попитательнее для внука.
— Тебе надо хорошо питаться и окрепнуть! — повторяла матушка, если я отказывался от какого-нибудь блюда. — Не то захвораешь чахоткой.
А как же чахоточный Альбер?..
Я увидел мадам Рамбюр. Она сидела неподалеку от окна. Она была видна мне лишь до пояса, на коленях у нее лежала развернутая газета, тот же "Пти паризьен". Альбер рядом с ней пил что-то дымящееся, то ли кофе с молоком, то ли шоколад; и время от времени я видел, как шевелятся его губы, когда он разговаривал с бабушкой.
Я-то знал, почему не гуляю по четвергам, как другие мальчики.
"Если завел торговлю…"
Да еще матушка не желала, чтобы я играл с уличными мальчишками.
Ну, а
Альбер почему не гуляет? Из-за чахотки? Знает ли он, что болен? Знает ли, что отец его сидел в тюрьме?
Тетя Валери, кряхтя, встала и, даже не взглянув на меня, спустилась вниз. Наступил ее час. Она шла в "одно местечко". Потом тетя уже не поднимется наверх и, к ужасу матушки, появится в лавке с такой миной, от которой покупателям впору разбежаться.
Раньше родители могли беседовать между собой о чем угодно, не боясь, что я их услышу. Хотя бы потому, что ложились позже. К тому же нас разделяла перегородка, и если до меня смутно доносились их голоса, слов я разобрать не мог.
Теперь это стало невозможно. После ужина тетя Валери оставалась внизу до последней минуты. И так как я спал теперь в спальне родителей, то слышал все, о чем они перешептывались.
— Сидит рядом с плитой, видит, что горит, и не подумает снять кастрюльку или позвать меня! — жаловалась матушка. — Ни за что на свете картофелинки не почистит…
И что бы сейчас ни утверждала матушка, я собственными ушами слышал, как отец вздыхал:
— Ей семьдесят четыре, и у нее диабет…
А немного погодя:
— Все-таки у нас будет собственный домик в деревне…
Чего я никак не мог понять, так это истории с Буэнами и пресловутым домом