Библиотека

Дождь идет стр. 31

Размер шрифта
-
+
Тема

ней? — удивилась тетя. Отец ответил, и я не узнал его обычного голоса. Ему не хотелось говорить при мне.

— У нас была девочка… — сказал он. — Сразу же после Жерома…

— И она…

— Да… Спустя несколько часов… Сделали все возможное…

Я не заплакал, но кусок не шел мне в горло. Матушка не возвращалась. А скотина тетка начала рассказывать истории об умерших маленьких девочках, но отец не слушал, он настороженно ловил каждый звук сверху.

Все-таки он дождался конца ужина. И направился к лестнице с таким видом, будто ничего не было сказано. Остаться с глазу на глаз с тетей я просто не мог и потихоньку пошел за ним.

Родители не зажгли света. Я бесшумно приблизился к двери. В полумраке я различил матушку: она лежала ничком на кровати совершенно одетая, уткнувшись лицом в подушку, и спина у нее тряслась от рыданий; а отец-я впервые видел, чтоб отец стоял на коленях возле кровати, — держал матушкину руку, другой рукой гладил ей волосы и шептал:

— Крошечка моя… Бедная моя, любимая крошечка…

Тут и я, не в силах больше сдерживаться, громко разревелся. Никогда прежде я не видел их такими; для меня они были только родителями, лавочниками, семьей.

— Что ты здесь делаешь, Жером? Отец, немного смущенный, поднялся с пола и отряхнул колени.

— Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы моя сестричка не оставалась в чистилище!..

Недаром же меня обучали катехизису: я представлял сестру, призрачно белую — реально я себе ее, по правде говоря, никак не представлял, а только в виде некоего ореола — в бесконечно длинном, ледяном коридоре.

— Господи, прошу тебя…

В виде ореола снилась она мне и взрослому, как позже мне снился умерший Альбер.

А с этим Альбером, занимающим такое большое место в моих мыслях и в моем сердце, я ни разу даже не заговорил, ни разу даже не пожал ему руку.

Как поразился я на следующее утро, когда подбежал к окну и взглянул на окно полумесяцем, точь-в-точь похожее на мое! У меня совсем вылетело из головы, что сегодня воскресенье. Площадь показалась мне ужасно пустой. Ветер кружил обрывки бумаги по серому булыжнику, и циферблат часов был белым, как иней.

Черную занавеску сняли, как снимали каждый день. Но почему же вместо нее повесили какую-то розовую ткань, оставив лишь небольшой, пальца в два, просвет? Мне не видно было ни Альбера, ни его бабушки. Некоторое время я даже думал, что их нет и они никогда больше не вернутся; но долго и пристально вглядываясь в темную щель между оконным косяком и занавеской, я уловил движение,

белесое пятно руки и понял, что они сидят дома, притаившись в темноте.

Лавки еще не открылись. Некоторые вообще сегодня не откроются; на площади сидело всего несколько торговок, которые уйдут часов в одиннадцать. Мое внимание привлекли два человека, один из них был агент с длинной шеей и кадыком; они прохаживались взад и вперед, затем вошли в кафе, дверь стояла отворенной, официант в синем фартуке выметал опилки.

Это воскресенье показалось мне еще однообразнее и скучнее обычного, хотя, что не часто случалось, отец был дома. Пока матушка — она уже вернулась с ранней обедни — готовила завтрак, он в спальне брился. Мне разрешили

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.