Драконы Вавилона стр. 175
свяжись ты с нашей маленькой Алли, не позже чем через месяц она станет такой же, как я сейчас.
— Но ведь ты-то жила со своим любовником, — напомнила Алкиона. — Значит, нашелся какой-то способ.
— Да, и для этого потребовалась вся моя хитрость. Я упорно старалась не быть счастливой. Я была крайне жестока со своим Ходжем и всячески подбивала его быть жестоким со мной. Мы все время ругались и доходили даже до драки. И каждый раз, когда ко мне приближалась опасность сделаться абсолютно счастливой, я безжалостно секла его, секла до крови… Вот так и продолжалось одно ужасное десятилетие за другим. Но, как и бывает со всем, чем пытаются заменить секс, со временем наказания эротизировались. Боль стала прямым выражением моей к нему страсти. Он это понял и стал подбивать меня применять в наказании все больше и больше усилий. Пока не пришел день, когда мое наслаждение его муками стало настолько совершенным, что я не смогла остановиться и забила его до смерти.
Вилл вскрикнул от ужаса.
— Совершенство — это смерть, — продолжила Анастасия. — Мир несовершенен, но будь иначе, кто бы его любил? — Ее веки сомкнулись и застыли, бледные, как выцветшая бумага. — Сколько я понимаю, тема нашей беседы исчерпана. Позволь мне вернуться к манящему меня забвению.
— Да, моя милая. — Голос Алкионы был почти не слышен. — Прости, что я тебя побеспокоила.
— Песок утекает из этих проклятых часов… — пробормотала Анастасия. — Если ты успеешь хотя бы чихнуть в этом проклятом материальном мире, то считай, что тебе крупно повезло. Сэлинджер.
Выходя из двери, Вилл оглянулся и увидел на больничной кровати не бледную старуху, а ослепительный сгусток света.
— А ты веришь тому, что говорят про Нанше? — спросила минут через пять Алкиона.
— А что там про это чудище говорят?
— Что он-и-она — это душа — Ка — Вавилона. Что этот наш мир есть не что иное, как его-или-ее сон, в котором мы живем, и любим, и сражаемся, и к чему-то стремимся, самонадеянно считая себя центрами вселенной. Но придет день, когда Нанше проснется, и все мы мгновенно, без всяких мучений перестанем существовать.
— Не знаю. Надеюсь, что это не так. А сама-то ты как думаешь?
— Я в раздумье. Хочешь знать, почему я вдруг встала и ушла из клуба? Я вроде бы услышала, как он-она простонало твое имя, и опасалась, что оно там дальше может сказать. — Алкиона сняла кольцо и спрятала в сумочку. Лицо ее было все в слезах, и Виллу отчаянно хотелось осушить его поцелуями. — В чем, вообще говоря, есть определенная ирония.
— Алкиона, я…
— Стихни, — осадила его Алкиона, но тут же взяла себя в руки. — Маленькой девочкой я купила себе первого гиппогрифа и научилась на нем летать, потому что хотела свободы. Затем, с возрастом, я стала все чаще натыкаться на непреодолимые ограничения и летала уже для того, чтобы узнать размеры своей клетки. А кончилось все тем, что я летаю, чтобы притворяться перед самою собой, что если не сейчас, то когда-нибудь свобода может прийти. — (Колеса лимузина мягко шуршали по мостовой. Время было уже позднее, машин на улицах почти не попадалось.) — Вот скажи, только честно, ты видишь хоть какой-нибудь способ, чтобы мы с тобой были счастливы вместе?
— Нет, —
сказал