Душегуб стр. 321
Сейчас судья этим и занимался бесстрастно, казенно, абсолютно без выражения описывал обстоятельства дела. Поплавский скользнул глазами по залу и почти сразу же уперся в горящий ненавистью взгляд. Молодой чернявый парень смотрел с такой злобой, что казалось, готов броситься на него, и лишь толстые черные прутья решетки не дают ему этого сделать. Увидев, что Поплавский на него смотрит, чеченец универсальным жестом чиркунл себя по горлу ребром ладони, показывая, что он сделает когда-нибудь с ненавистным русаком. Подсудимый лишь презрительно усмехнулся, таких угроз за службу на Кавказе он навидался вдосталь, как впрочем, и грозивших чеченцев. Он не боялся их, в отличие от большинства разобщенных и запуганных русских, что в избытке встречал здесь в городах благодатного юга, постепенно заполоняемых наглыми и скорыми на расправу кавказцами. Он был сибиряком, пусть не по праву рождения, но сроднившимся с крепким кряжистым сибирским народом, с представителями которого довелось служить после окончания училища, впитавшим от местных спокойную силу и уверенность, а также умение отвечать ударом на удар, защищая себя и своих близких. И воевал он также, без лишней ненависти и злобы, без надрыва, по-крестьянски деловито и обстоятельно. И ведь прав оказался, как выяснилось, вовсе не чеченцы были его главными врагами. От них ничего другого и не ждал, как-никак немало ихнего брата отправил на свидание с гуриями в райских садах Аллаха, понятно, что они отомстить хотят. Но ведь судят-то его сейчас свои. Нет ни одного чеченца в составе суда, и прокурор тоже свой, русский. Свои судят. Судят за то, что слишком хорошо воевал, слишком честно служил, слишком верил своим командирам, судят за выполненный приказ старшего начальника.
Он равнодушно отвернулся от скалящегося чеченца и скользнул взглядом по отполированной множеством сидельцев деревянной скамье. Вот она как выглядит знаменитая скамья подсудимых. Не каждому человеку дано ее увидеть, и еще меньше людей могут похвастаться тем, что ощущали ее под своей задницей. Ему вот выпало
такое сомнительное счастье, хотя скажи об этом кто-нибудь еще пять лет назад, ни за что не поверил бы. Не за что ему было оказываться здесь. Не за что! Служил честно, не воровал, горькую не пил! С чего бы вдруг ему сесть на эту позорную скамью? Ан нет, вот, как все повернулось! Правильно мудрый и многострадальный русский народ говорит — не зарекайся! Что от сумы зарекаться негоже ему объяснили сразу после училища, когда оказалось, что лейтенантская получка позволяет существовать лишь впроголодь, буквально во всем себе отказывая. Ладно, хрен с ним, зато честь офицерская, зато служба ратная на благо Родины, на благо России, пусть откровенные воры с бандитами, да продажные чинуши жируют. Зато честные мы, благородные, живот положить готовы для Родины. Теперь вот к тому идет, что и честь отнимают. Не офицер ты теперь, а бандит и убийца вдруг оказался в одночасье. Так что и от тюрьмы зарекаться не след.
Скамья показалась невероятно длинной и огромной. Это от того, что по привычке не сел в центре, а притулился с краю, уступая место еще троим товарищам по несчастью, как на предварительных слушаниях. Вот только сегодня один он на скамье. Нет рядом ни Моргенштейна, ни Балаганова, ни Погодина… В день оглашения приговора он остался