Два рассказа стр. 5
облегченье людям. Вон сидят, ждут, а чего ждут?
В палате, кроме Александра Степаныча, было еще четверо. Двое старых, а двое помоложе его. Один, который помоложе, смеялся.
— А что с ними? — спросил я.
— Рак, — шепотом ответил Александр Степаныч, — только им не говорят. Суют доброкачественную опухоль. Мне тоже, но я-то знаю, меня не обманешь. Потому и глушу крапиву. Осот еще сильная трава. Видал поди — кошки по весне, собаки едят ее. Скажи Полине, пусть нарвет, да не зашпаривает. Свежую везет… Черт, столько дела, а я вот по-пустому промотал свои лета. И не только в этом. Тут подумал — ведь у каждого есть
свое назначенье к чему-либо. А мало кто проявил его. По большей части и не догадываются, что есть у них способности, а может даже и талант. И не так уж трудно проявить это, только надо помочь человеку задуматься над самим собой. Ведь если все, что заложено в людях, проявилось бы, это ж какое движенье вперед было бы. Вот тогда бы каждый для каждого…
Вошла сестра, объявила, что время обеда и чтобы гости уходили.
— Так накажи Полине, чтоб завтра поболе еды привезла. Насчет осота не забудь — и еще отвару крапивного… И ты, если еще наведаешься, так тоже прихвати чего пожевать. Важно, чтоб организм всегда был в работе.
Я обещал приехать, но вскоре не удалось, а потом было поздно.
До самой последней минуты Александр Степаныч был в сознании. Полина рассказывала — за два дня до смерти перевели его в отдельную палату. Боролся он за жизнь до самого конца. Все ел, что попадало под руку, чтобы силу в себе сохранить. И все жалел, что не так жил, как надо.
В Троицу пришел я на кладбище к могиле своего отца, постоял и у могилы Александра Степаныча. И о многом подумал, вспоминая его. Жить бы да жить ему, а вот как все повернулось. А ведь было все дано. Об этом сам говорил…
Неряха
Нет, не сразу, а как-то время от времени он стал замечать в самых затаенных местах паутину, на полу в углах серые холмики пыли, приставшую твердую крошку на краю вымытой чашки или тарелки. «Только еще этого не хватало! — раздраженно думал он. — Неужели так всю жизнь было, только не замечал, а теперь, сидя на пенсии, от нечего делать, все вижу…»
Константин Николаевич поглядел на жену. Она сидела, низко склонив голову над шитьем. За последнее время у нее появилась какая-то странная потребность чинить рваные носки, ставить заплаты на застиранные полотенца. Нет, совеем она стала не той, какую оп знал все тридцать пять лет. Совсем не той. А когда-то была огонь-девица! Может, потому и понравился ей, что был, как говорится, диаметрально противоположен ее характеру: тих, как агнец. Она подбегала к нему и смеялась во весь свой белозубый рот, сияя синими глазами.
— Чего ты все в стороне? — кричала она. — Идем к нам. Идем! — Она хватала его за руку и тянула на волейбольную площадку. И хохотала, видя, как он мажет по мячу. — Да ты не так, ты режь его, делай крученым. Ну, делай!
Он не понимал, чего она пристает, зачем ему волейбол, но внутренне был доволен, что она