Двадцать лет спустя. Часть 2 стр. 3
случае надобности вы, конечно, узнаете этого человека, который только что вышел, не правда ли?
— Да, монсеньер, — отвечал тот.
Затем, в свою очередь, д’Артаньян обернулся к Портосу.
— Черт возьми, — сказал он, — дело портится. Не люблю ссор между духовными лицами.
Гонди между тем шел по залам дворца, раздавая по пути благословения и чувствуя злую радость от того, что даже слуги его врагов преклоняют перед ним колени.
— О, — прошептал он, перешагнув порог дворца, — неблагодарный, вероломный и трусливый двор! Завтра ты у меня по-другому засмеешься.
Вернувшись домой, коадъютор узнал от слуг, что его ожидает какой-то молодой человек. Он спросил, как зовут этого человека, и вздрогнул от радости, услышав имя Лувьера.
Поспешно пройдя к себе в кабинет, он действительно застал там сына Бруселя, который после схватки с гренадерами был весь в крови и до сих пор не мог прийти в себя от ярости. Единственная мера предосторожности, которую он принял, идя в архиепископский дом, заключалась в том, что он оставил свое ружье у одного из друзей.
Коадъютор подошел к нему и протянул ему руку. Молодой человек взглянул на него так, словно хотел прочесть в его душе.
— Дорогой господин Лувьер, — сказал коадъютор, — поверьте, что я принимаю действительное участие в постигшей вас беде.
— Это правда? Вы говорите серьезно? — спросил Лувьер.
— От чистого сердца, — отвечал Гонди.
— В таком случае, монсеньер, пора перейти от слов к делу: монсеньер, если вы пожелаете, через три дня мой отец будет выпущен из тюрьмы, а через полгода вы будете кардиналом.
Коадъютор вздрогнул.
— Будем говорить прямо, — продолжал Лувьер, — и откроем наши карты.
Из одного лишь христианского милосердия не раздают в течение полугода тридцать тысяч экю милостыни, как это сделали вы: это было бы уж чересчур бескорыстно. Вы честолюбивы, и это понятно: вы человек выдающийся и знаете себе цену. Что касается меня, то я ненавижу двор и в настоящую минуту желаю одного — отомстить. Поднимите духовенство и народ, которые в ваших руках, а я подниму парламент и буржуазию. С этими четырьмя стихиями мы в неделю овладеем Парижем, и тогда, поверьте мне, господин коадъютор, двор из страха сделает то, чего не хочет сделать теперь по доброй воле.
Коадъютор, в свою очередь, пристально посмотрел на Лувьера.
Но, господин Лувьер, ведь это значит, что вы просто-напросто предлагаете мне затеять гражданскую войну?
— Вы сами подготовляете ее уже давно, монсеньер, и случай для вас только кстати.
— Хорошо, — сказал коадъютор, — но вы понимаете, что над этим еще надо хорошенько подумать?
— Сколько часов требуется вам для этого?
— Двенадцать часов, сударь. Это не слишком
много.
— Сейчас полдень; в полночь я буду у вас.
— Если меня еще не будет дома, подождите.
— Отлично. До полуночи, монсеньер.
— До полуночи, дорогой господин Лувьер.
Оставшись один, Гонди вызвал к себе всех приходских священников, с которыми был знаком лично. Через два часа у него собралось тридцать священников из самых многолюдных, а следовательно, и самых беспокойных приходов Парижа. Гонди рассказал им о нанесенном ему в Пале-Рояле оскорблении и передал им все шутки, которые позволили себе Ботен, граф де Вильруа и маршал дела Мельере. Священники спросили его, что им надлежит делать.
— Это просто, — сказал коадъютор. — Вы, как духовный отец, имеете влияние на