Двадцать седьмая теорема этики стр. 396
всегда было, и это нормально. Я — исключение. Тут что-то неладно. Патология какая-то. Я давно это чувствую, но сам понять ни причин, ни сути не могу, а посоветоваться не с кем. Нет на свете того врача, которому можно было бы пожаловаться на такие симптомы…
Черт подери, где же этот шлагбаум, наконец? Пора бы уже… «Или в лоб шлагбаум влепит мне… какой-то инвалид…» Какой? «Усталый»… Нет. «Унылый»? Нет. «…Мне беспечный инвалид…» Нет. Вот черт. «Иван, ИЛИ В ЛОБ ШЛАГБАУМ ВЛЕПИТ МНЕ какой-то ИНВАЛИД. Какой инвалид?» Ванечка, вовсю орудуя органами управления, только фыркнул: «Мне бы ваши заботы, гражданин начальник», и тут Кронид позвал:
— Первый, Первый, я Кронид, как слышите меня?
— Хорошо вас слышу, Кронид. Говорите.
— Докладываю данные по Вакулину. «Герб Ульянович. Шестьдесят третьего года рождения. Образование среднее, специальное, слесарь…»
— Давайте только самое существенное.
— Слушаюсь. Афганец. ВДВ. Сержант. Участник военных действий в Карабахе, Приднестровье, Боснии, и так далее. Последнее участие — Кандым. Зачинатель «белого движения». Сопредседатель Союза Фермеров, организатор боевых фермерских дружин. Крупный землевладелец, организатор сети баскер-ферм. Числится в розыске. Дважды был под следствием, каждый раз отпускался под залог, а следствие прекращалось за недостаточностью улик. Обвинения…
— Стоп, — сказал он. Он увидел шлагбаум. — Спасибо. Все. Вхожу в контакт.
— Удачи вам.
— Спасибо. Отбой, — он, не глядя, но осторожно положил черное яйцо микрофона в гнездо…
Так. Майкл стоит. Мертво вспыхивает синий маячок. Фары. Прожектор. Несколько прожекторов, может быть, все… В белом свете — полосатый шлагбаум. Закрыт. Людей не видно. Вообще никого и ничего не видно, кроме шлагбаума и мрачной массы зарослей. Никакого движения. И тишина. Только двигатель шелестит. «Или мне шлагбаум влепит в лоб угрюмый инвалид…» Нет, имеет место, все-таки, какое-то движение — слева от Майкла. Красные отсветы какие-то… Или это блики на стекле?.. «…В лоб сейчас шлагбаум влепит мне бездарный инвалид…»
И вдруг — словно мерзлые кусты сдвинулись и поплыли — пошли перемещаться по-над дорогой — вертикальные светлые и темные полоски, будто это голова закружилась и в глазах повело. «Гос-с-с…» — едва слышно просвистел Ванечка над ухом…
Чудовищное, неестественных размеров, животное. Почти невидимое. Вернее — почти неразличимое. Желто-серое в черную поперечную полоску — оно останавливалось и тотчас же сливалось с пейзажем. Воображение отказывалось воспринимать его как реальность. Бред — да. Галлюцинация — да. Игра смутных теней на мерзлом голом ивняке. Страшная Лошадь… Конь Блед. Что угодно, только не реальность. Не бывает такого, и быть не может…
Но это была реальность. Оно было. Здесь. Рядом с машиной. Оно СМОТРЕЛО. Башка. Тускло-красные тлеющие глазки исподлобья. Кривой неприятный рот… Не пасть, а рот. Не голова, не череп, а — башка… И запах вдруг откуда-то появился. Запашок. Гнили. Или смерти… Или — страха. Если бы у страха был запах, он был бы именно таким… Запашок, от которого леденит скулы… Значит, у страха ЕСТЬ запах…
— Кто это, Босс? — прошептал Ванечка — губастенький, маленький и враз осунувшийся, как перепуганный школьник.
— Молчи, — сказал он ему, еле шевеля губами. — Это — баскер. Молчи, он слышит…
Говорили, что их надо кормить человечиной. Трупами. Которые уже тронулись.
Говорили, что клыками они рвут железо, а когтями вышибают лобовые стекла автомобилей. Одним небрежным движением лапы.
Говорили, что