Двоеверие стр. 4
ждёт великий подвиг для рода, а это вернейший путь в вожаки!
Олеся поспешила к клади оружия на срединной межени. Её должны были хорошо снарядить. Но каково же было её удивление, когда из всего накопленного запаса ей выдали три патрона и не заменили кривую винтовку.
– Это что? – показала она патрон ложнику.
– А? – пробурчал косматый как медведь оружейник и оторвался от ящика, полного боеприпасов.
– Мне надо оружие с патронами и добрый нож на дорогу, а ты мне три пули ссудил?! Вот погоди, ведунья узнает! – огрызнулась Олеся.
– Что велено, то и выдано. Так Первый Охотник сказал, мол, Олеське три пули, – проворчал кладовщик. Олеся застыла как вкопанная с винтовкой, не зная, что делать. Ложник с раздражением прогнал её. Сама не своя, она решила спуститься к матери и сестре, раз уж выпало сойти в логово и отлучиться из стаи. Когда она проходила по тоннелям с жилыми норами, то услышала сдавленный плачь. Олеся бросилась на материнский голос, но тут же за шкурой, занавесившей вход в нору, заговорил кто-то другой.
– Не горюй, а меня слушай. Олеську твою снаряжают вместе с пятью матёрыми. Каждый из них в войне с Виичами отца потерял или брата, и за то на Деяна и всю вашу семью очень зол. Белая Шкура Олеську вместе с ними на смерть посылает, с севера твоя дочь не вернётся – это и станет расплатой за род.
Мать всхлипнула, кажется, зажимая себе рот ладонью. Кто же с ней сейчас говорил? Олеся прислушалась и скоро узнала голос Гойко – вожака стаи Колготы. Гойко давно подозревали в мятеже вместе с отцом. Он никогда не приближался к семье Деяна, как и остальные охотники, и не разговаривал с её матерью. Но всё-таки в племени оставались враги ведуньи. Как бы тяжело Олесе, Рите и их матери не приходилось, им тайком передавали еду: остатки с охоты или какие-нибудь вещи для мена. Олеся не желала задумываться, что предатели не дают умереть жене и дочерям своего убитого главаря. Сама она отреклась от отца на глазах у всего племени. Но, когда тайная помощь не приходила, должно быть в ту пору за семьёй особенно пристально наблюдали, им становилось совсем тяжело.
Мать Олеси вкалывала в племени хуже чернушки, помогала другим вестам с самой тяжёлой работой, но приносила в нору сущие крохи. Ритка плакала, пусть кормили её больше всех. Мать ела мало, только чтобы не умереть с голоду. Ненавистнее всего для Олеси были те ночи, когда, уверенная, что обе дочери спят, мать вставала с распущенными волосами и уходила на верхние межени, где караулила Навья Стража. Маленькая и вечно голодная Ритка уплетала принесённую к утру снедь за обе щеки. Олесе же кусок не лез в горло. Она смотрела на мать исподлобья и терзала два своих негнущихся пальца на правой руке. Мать покачивала растрёпанной головой, глядела мимо неё покраснелыми после бессонной ночи глазами и на её глубоко впавших щеках залегли тени.
На двенадцатый год Олеся сама пошла в стаю. Как охотница из молодняка она имела право на свою, пусть и невеликую долю добычи. И лишь тогда их семья вздохнула свободнее. И вот новый