Джей-Под (Jpod) стр. 6
хотела…
– Мама, как ты умудрилась убить байкера?!
– Итан, поскорее приезжай домой. Я буду через двадцать минут.
– А отец где?
– Он сегодня на съемках. Надеется на роль со словами. Мать повесила трубку.
По пути на улицу я заметил, что ребята из команды построения мира стоят полукругом у стола и смотрят на большой немецкий тесак.
– В чем проблема? – поинтересовался я.
– Этим ножом мы будем резать торт надень рождения Айдана, – сказал мой знакомый, Джош.
Я присмотрелся повнимательнее: огромный, почти клоунский.
– Хардкорный ножичек, как из «Щекотки и Царапки». И что с того?
– Мы придумали конкурс: как пройти с ним по офису и не выглядеть маньяком.
– Ну и?
– Не получается.
Неподалеку Бри показывала фотографии из своего последнего отпуска. Она посетила южнокорейские анимационные студии, где процветает потогонная система, и сокрушалась, что не попала в Северную Корею: слишком много всяких заморочек на границе.
– Весь паспорт заштампуют. А мне ужасно интересно, как это жить в обществе без технологии, если не считать трех дисковых телефонов и одной телекамеры, которую они выиграли у Фиделя Кастро в игру «Камень, ножницы, бумага».
Я с Бри согласен. Для молодых, кто не успел побывать в ГДР или СССР, Северная Корея – уникальный заповедник технологически недоразвитой диктатуры.
– Если у тебя найдут флопик на пятьдесят шесть килобайт, получишь двадцать лет лагерей.
Я внес предложение: пусть Северная Корея поменяет свое название на что-нибудь более простое и доступное.
– Ну, например?
– Как насчет «Чик»?
– Как Чик Кориа?
– Ага.
– Мне нравится. Свежо!
– Спасибо.
Возле моей работы сложилась такая удачная конфигурация дорог, что я могу доехать до родителей, повернув всего два раза налево и два раза направо, хотя их дом в семнадцати милях, на западе Ванкувера. Мелочь, а приятно.
Издали родительский дом выглядел как обычно. На дворе вполне мог стоять восемьдесят восьмой год, и даже старенький «плимут» не казался бы анахронизмом. Мать крикнула из кухни:
– Итан, бутерброд будешь? Есть
яичный салат!
Я зашел на кухню, ничуть не изменившуюся с эпохи Рональда Рейгана. Однажды мы с братом, Грегом, обнаружили здесь целую полку чистящих средств без штрих-кода.
– Нет, мам, спасибо. Я не есть сюда приехал.
Мама разрезала свой сандвич пополам.
– Я знаю, ты ужасно питаешься. Грег говорил, одними чипсами и мармеладом.
– Мама, где байкер?
– Я хотела сначала покушать. Ладно, мистер Торопыга, пошли.
Она повела меня по главному коридору мимо моей бывшей комнаты, где когда-то красовались коллекционные пивные бутылки со всего мира. Теперь здесь швейная машинка, сигаретная машина и аппарат, которым мама сворачивает старые газеты в растопку для камина. Там, где я держал бонг, сидит деревянная уточка в корзине с шелковыми цветами.
Мы спустились в задний коридор, где стоял мощный дух заплесневелого спортивного снаряжения, а оттуда – еще по одной лестнице в подвал. Мама достала из корзинки темные очки и дала мне; вторые надела сама.
– Я могу убавить свет, но это собьет метаболический цикл.
Мама выдерживает на своей плантации стопроцентную влажность, а я ненавижу высокую влажность. Кажется, что меня лапают сотни незнакомых рук.
В дальнем конце подвала, где десятки лет простоял настольный хоккей, среди самых плодовитых женских растений, обвязанных цветными ленточками (мамина генетическая система) лежал толстенный и страшенный байкер. Огромный, как имперская